Во время обѣда, я, улыбаясь, обратился къ принципалу.
-- Вашими тремя рублями осчастливилъ я сегодня человѣка, такъ, какъ никогда не будетъ счастливъ Ротшильдъ со своими милліардами.
-- Но почему именно вы благодѣтельствуете моими деньгами, а не своими?
-- Я самъ почти нуждаюсь въ благодѣяніи. Затѣмъ, я передалъ весь мой разговоръ съ его юнымъ землякомъ.
Лицо принципала приняло самое насмѣшливое выраженіе.
-- Глупости! Вы думаете, что вы его осчастливили? Вы его теперь сдѣлали несчастливымъ на всю жизнь.
-- Не понимаю вашей мысли.
-- Прежде, этому дураку хотѣлось имѣть три рубля, нашелся чудакъ, который ему ихъ далъ. Дураку легко досталось. Теперь, имѣя четыре рубля, онъ возмечтаетъ о четырнадцати. Онъ будетъ напрасно мечтать и выжидать: философы, подобные вамъ, не часто разъѣзжаютъ по бѣлу свѣту для услады уличныхъ негодяевъ.
Въ этихъ немногихъ словахъ вылился весь человѣкъ, съ его сухо практическимъ взглядомъ на людей и жизнь.
Въ страшную эпоху пойманниковъ {Эта эпоха изъ еврейской жизни пятидесятыхъ годовъ изображена авторомъ въ отдѣльномъ разсказѣ, не появившимся еще въ печати. Авт. } я посвящалъ большую часть своего досужаго времени писанію просьбъ и докладныхъ записокъ тѣмъ изъ несчастныхъ евреевъ, которые попадались въ разставленные имъ силки. Моя канцелярія охотно работала вмѣстѣ со мною. Многихъ мы спасли. Я сдѣлался популяренъ между евреями. Ко мнѣ обращались смѣло. Въ личномъ трудѣ я ни кому не отказывалъ. Уважая меня какъ человѣка, евреи, въ то же время, презирали, какъ еврея. На меня указывали пальцами, какъ на пугало. Я пользовался репутаціей отпѣтаго еретика.