-- Пятьсотъ рублей въ годъ.
-- Ой-ли? Не шутишь?
-- Я не смѣю шутить.
-- Ну-съ, мой предмѣстникъ -- баба, а я, менѣе двѣнадцати тысячъ цѣлковыхъ въ годъ, или тысячи въ мѣсяцъ, не возьму. Вотъ что!
-- Помилуйте, ужаснулся я:-- откупъ платитъ казнѣ всего нѣсколько десятковъ тысячъ откупной суммы, какимъ-же образомъ онъ можетъ вамъ, однимъ, платить такія деньги?
-- Заплатишь, братецъ, да еще въ ножки поклонишься. Ну-съ, а теперь прощаюсь ангелъ мой съ тобою. Не забудь: моя фамилія -- Жидоморовъ!
Сначала, я счелъ новаго начальника какимъ-то шутникомъ и не очень тревожился его безсмысленнымъ требованіемъ. Но когда, на другой день, цѣлая стая нижнихъ и среднихъ полицейскихъ чиновъ замутила мое маленькое кабачное царство, когда цѣловальники возопили подъ давленіемъ полицейскихъ клещей, я встревожился не на шутку. Нѣсколько дней къ ряду, я являлся къ строгому начальнику, кланялся, просилъ, убѣждалъ взвѣсить невыполнимость его требованія, но всякій разъ былъ почти выгоняемъ, и получалъ одинъ и тотъ-же непоколебимый отвѣтъ.
-- Двѣнадцать тысячъ, ни гроша меньше. Я затѣмъ и перевелся въ привилегированную жидовскую Палестину... Понимаешь?
Мнѣ ничего больше не оставалось дѣлить, какъ только доложить обѣ этомъ принципалу. Но я зналъ очень хорошо. Что мой принципалъ припишетъ мое неумѣнье вывернуться изъ этой бѣды полнѣйшей моей неспособности, и потому, очертя голову, рѣшился на отчаянную выходку.
Въ то время губернаторствовалъ нѣкій князь, извѣстный своимъ безкорыстіемъ человѣкъ. Я обратился прямо къ нему, испросивъ у него аудіенцію по важному дѣлу. Одинъ на одинъ я прямо расказалъ ему обо всемъ и объяснилъ то затруднительное положеніе, въ которое поставила меня съ одной стороны моя обязанность управляющаго, а съ другой -- неслыханное требованіе полицеймейстера, подкрѣпляемое разными противузаконными прижимками со стороны ожесточенной полицейской власти.