Мнѣ надоѣло охать и лежать. Я убѣдился въ безвыходности моего положенія и нѣсколько свыкся съ нимъ; я уже смѣлѣе смотрѣлъ въ глаза предстоящей опасности, и придумывалъ средства какъ ловче вывернуться. Наконецъ, я рѣшился. Снявъ повязку съ моихъ ушей, и убѣдившись что пейсы мои не выросли за ночь, я рѣшительно позвалъ ягу-бабу. Она вошла ко мнѣ.
-- Леа, посмотрите какъ волосы у меня выходятъ, сказалъ я нерѣшительнымъ голосомъ, и указалъ-ей на бренные останки моихъ покойныхъ пейсиковъ.
-- Боже! взвизгнула она нечеловѣческимъ голосомъ и отскочила на два шага, какъ, будто змѣя ее ужалила.-- Кто отрѣзалъ тебѣ пейсы? кто, кто? отвѣчай, гои! или я задушу тебя собственными руками.
Мнѣ сдѣлалось страшно отъ этихъ маленькихъ, колючихъ глазокъ, расширившихся необыкновеннымъ образомъ и освѣтившихся какимъ-то демонскимъ огнемъ. Въ первый разъ съ тѣхъ поръ, какъ я состоялъ подъ опекой этой гадины, я унизился до того, что началъ цаловать ея отвратительныя руки. "Самолюбіе въ сторону!" думалъ я: "я совершилъ смертный грѣхъ, и долженъ нести заслуженное наказаніе".
-- Спасите меня, Леа, я пропалъ! Учитель ценя убьетъ, товарищи оплюютъ, евреи выгонятъ изъ синагоги, а родители и на глаза не пустятъ. Спасите! ради-Бога, спасите меня!
Не знаю, что подѣйствовало на ягу-бабу, чистосердечное ли мое раскаяніе, или мои унизительные поцалуи, но Леа смягчилась нѣсколько.
-- Признайся, несчастный, кто отрѣзалъ тебѣ пейсы?
-- Я самъ, я самъ, Леа, самымъ нечаяннымъ образомъ, желая поравнять ихъ.
Начался самый строгій допросъ со всѣми увертками, уловками и ухищреніями, чтобы запутать меня. Допросъ этотъ сдѣлалъ бы честь любому судебному слѣдователю, но я не выдавалъ Олю, взваливая весь грѣхъ на собственныя плечи, и въ заключеніе подтвердилъ свое показаніе клятвою.
-- Клянусь вамъ, добрая Леа, что я одинъ виноватъ во всемъ. Клянусь вамъ моими святыми пейсами.