-- Дуракъ! Какими пейсами ты клянешься? У тебя ихъ нѣтъ! Леа изобрѣла средство къ моему спасенію. Когда учитель возвратился въ обѣду домой, и спросилъ о моемъ здоровьѣ, она искусно-взволнованнымъ голосомъ отвѣтила:
-- Ребенокъ боленъ, очень боленъ, у него и голова, и сердце болятъ, и самъ онъ не совсѣмъ здоровъ; на головѣ золотуха показывается. Но представь себѣ, какое еще несчастіе приключилось Срулю!...
-- Несчастье? Какое несчастье? Говори скорѣе, спросилъ учитель съ испугомъ.
-- Несчастье,-- большое несчастье. Ума не приложу, что дѣлать. И я сама виновница этого несчастья.
-- Да говори же скорѣе, что случилось, не мучь меня.
-- Представь себѣ, я хотѣла остричь мальчика и вымыть ему голову водкой, но не знала до сихъ поръ, что я почти слѣпа. Не знаю, какимъ это образомъ случилось, но я нечаянно захватила ножницами правую пейсу, и отрѣзала ее. Мальчикъ до того разрыдался, что онъ будетъ похожъ на острожника, что я рѣшилась отрѣзать уже и другую.
-- Ты съума спятила, что ли? завопилъ учитель.-- Отрѣзала одну, ну, что-жь дѣлать? Но какъ же ты смѣла касаться желѣзомъ другой?
-- Я не могла перенесть слезъ ребенка.
-- Эка сострадательная голубка! насмѣшливо добавилъ учитель, и вошелъ ко мнѣ.
Я все лежалъ на сундукѣ и охалъ. Онъ обревизовалъ мои ампутированные пейсы, пожалъ плечами, заохалъ и заахалъ.