Перлъ стояла вцѣпившись обѣими руками въ косякъ дверей.
Лицо ея имѣло цвѣтъ гипса. Ея большіе черные глаза расширились до двойнаго почти объема. Она быстро и конвульсивно вращала зрачками во всѣ стороны. Губы ея поблѣднѣли и искривились.
Въ комнатѣ стояла крайняя тишина; нигдѣ ни звука, ни шороха. Всѣ дѣйствующія лица застыли въ описанныхъ мною позахъ, и были похожи болѣе на восковыя фигуры, чѣмъ на живыхъ людей. Наконецъ, Перлъ медленно отняла руки отъ косяка, неслышно перешагнула за дверь, и невѣрными шагами направилась прямо къ мужу. Полицейскій чиновникъ, при видѣ этого, какъ будто плывущаго привидѣнія, отшатнулся, и далъ ей дорогу.
Она добралась до мужа, медленно протянула руку, чуть дотронулась до его локтя и зашептала:
-- Берутъ? Кого берутъ? Тебя или... за что? Подати? Солдатскій постой?..
-- Мама!! крикнулъ очнувшійся при видѣ матери Ерухимъ.
Она, съ быстротою мысли, повернулась въ ту сторону, откуда послышался болѣзненный крикъ сына.
Какъ раненая пулей, отскочила она два шага назадъ, съ такой силой, что попавшійся на пути мизерный еврей-доносчикъ ринулся всей тяжестью своего изсохшаго тѣла на полъ.
-- Его? вскричала она, какимъ-то нечеловѣческимъ голосомъ, указывая рукою на Ерухима, дико захохотала и грянулась на лежавшаго у ногъ ея еврея.
Полиціантъ бросился къ столу, схватилъ графинъ съ виномъ, и испуганный, трепещущими руками, началъ обливать ея голову и лицо.