На другой день, поутру рано решившись на все, готовый погибнуть, если не удастся отмстить, иду к министру Гримальди -- нахожу в приемной большое общество, прячусь в толпу, в ожидании выхода -- произносят имя г-на Валя! вслушиваюсь, узнаю, что этот добродетельный человек, оставив службу и наслаждаясь покоем в последние годы жизни, живет в доме министра. Счастливая идея озарила мой рассудок; бегу на его половину, приказываю о себе доложить, меня впускают, вижу перед собою старика привлекательной, величественной наружности, которого ясные взоры вливали в душу доверенность и любовь, приближаюсь к нему с благоговением, с надеждою и говорю: Милостивый государь! я француз и обижен -- в этом заключено мое право требовать от вас защиты! Вы родились во Франции; там открылось для вас славное поприще службы, здесь великие качества возвели вас на высочайшую степень чести; но один титул министра никогда не поселил бы в душе моей доверенности: я прибегаю к добродетельному человеку, который чистыми руками сложил с себя начальство над колониями Америки, приносящее другим миллионы; к любимцу благородной нации, к истинному другу ее монарха, чувствительному, сострадательному! Подать руку помощи притесненному и обиженному человеку и есть дело достойное необыкновенной души Валя! -- "Успокойтесь, государь мой! сядьте, вы бледны и дрожите; смотря на лицо ваше, уверяюсь, что вы несчастны; скажите, что с вами сделалось, и чем могу быть для вас полезен?" -- Он кличет слугу, велит всем отказывать, садится подле меня на стул, берет меня за руку, смотрит мне в глаза с трогательным участием и ждет, чтобы я начал говорить. Вынимаю свой журнал, прошу позволения читать, читаю. Господин Валь слушает внимательно, иногда останавливает меня, прося, чтобы я успокоился и читал тише, потому что он не хочет упустить ни одного обстоятельства, по мере того, как происшествия одно за другим следуют, подаю ему оригинальные бумаги и письма, наконец приступаю к доносу моего противника, к несправедливому повелению взять меня под стражу, бросить в тюрьму, повелению, которое только по просьбе посланника отложили исполнить, и заключаю тем, что я решился на все: остаться, погибнуть, или найти правосудие у трона. Я замолчал. Господин Валь вскочил со стула, бросился меря обнимать и воскликнул: ободритесь, господин Бомарше! Король будет правосуден, вот вам моя рука! Маркиз д'Оссень, как посланник, обязан был наблюдать в своих поступках осторожность; но я, как человек частный, могу действовать свободно и дать полную волю своему негодованию. Берусь отмстить вашу обиду! Нет, никогда не скажут, чтобы француз, оставивший для бедной, невинной, притесненной сестры отечество, службу, удовольствия, покровителей, не мог найти правосудия в Испании, и должен был из нее бежать, проклиная в душе несправедливость правительства и неприступность ее государя! Господин Бомарше! вы были отцом девицы Лоры; теперь найдете отца во мне. Я представил королю предателя Клавиго, и все его преступления должен принять на свой счет. Боже мой! как несчастны люди, обремененные важным государственным саном! нередко привязывают они к себе недостойных, которых не имеют времени узнать, которые гнусными делами бессовестно помрачают их имя. Клавиго близок к министру; он может со временем сделаться человеком сильным -- и дорога открыта ему мною. Не могу быть спокоен в совести, пока не исправлю своей ошибки. Министру легко ошибиться в выборе человека, но если этот человек бесчестным поступком замарал себя в глазах света, то, первое дело покровителя, для собственного оправдания, немедленно его отринуть: и я готов показать собою пример всем будущим министрам Испании!
Он звонит, приказывает заложить карету, едет со мною во дворец, велит мне дожидаться г-на Гримальди, а сам идет в кабинет короля, обвиняет себя в злодействе моего соперника, великодушно просит прощения своего монарха и требует настоятельно, чтобы Клавиго, без всякого отлагательства, лишен был своего места. Господин Гримальди приезжает; меня представляют королю; бросаюсь на колена -- читайте нашу бумагу! говорит с жаром господин Валь, нельзя не тронуться таким горестным положением! Внезапный, животворный восторг наполнил мое сердце; я чувствовал, что оно пылало; предаюсь высокому вдохновенно минуты, изъясняюсь красноречиво, с жаром, и -- государь, тронутый, разгневанный, произносит приговор правосудия: Клавиго лишен своего места, и навсегда выгнан из канцелярии министра.
Добрые, чувствительные сердца! можете ли требовать, чтобы я описал словами тогдашнее состояние моего духа? Беспорядочные выражения, благодарность, великодушие, правосудие, срывались с моего языка; в душе своей -- за минуту ожесточенный и полный ненависти -- благословлял я недостойного человека, принудившего меня идти к подножию трона, перед которым толь сладостны неизъяснимые, незабвенные чувства меня восхитили!
Возвращаюсь к посланнику -- он изумлен быстрым переворотом моих обстоятельств, радуется, оставляет меня обедать. Прямо из-за стола бросаюсь в карету и скачу в Мадрид. Бедные сестры мои страдали; нахожу их в слезах; мое возвращение и неожиданный успех путешествия их оживили! Лора целовала руку мою и плакала; милое, непорочное творение, как трогательно выражала она свою благодарность! Я чувствовал, что новые, сильнейшие узы привязывали к ней мое сердце. Клавиго занемог от горя и досады; написал ко мне письмо, в котором жаловался на мою поспешность, называл себя невинным, требовал от меня сострадания, и ни слова не говорил о доносе. Я заметил хитрость, но мщение уже утихло в моем сердце. Искренно желая облегчить судьбу этого несчастного человека, который тем более достоин был сожаления, что сам навлек на себя несчастие, прошу министра Гримальди его пощадить, но получаю решительный отказ. Не будучи занят никаким делом в Испании (переговоры мои с министром коммерции не имели успеха), готовлюсь к отъезду во Францию. Лора ни за что не захотела со мной расстаться: Испания была ей противна. Мы берем почтовых лошадей, прощаемся с Эмилией, оставляем Мадрид, и через несколько дней наш добрый старый отец с радостными слезами прижимает детей своих к сердцу.
Бомарше.