Вотъ онъ -- гласъ народа -- гласъ Божій! "Мучаютъ людьми!" Неужели это позорное "мученіе людьми", производящееся въ угоду тѣхъ, кто хотѣлъ-бы всѣхъ мыслящихъ и пробуждающихся въ жизни представителей народа подвести подъ 96 ст. уг. ул., дабы упечь въ Сибирь, неужели оно не можетъ, быть уничтожено разъ и навсегда?
Лжесвидѣтельство священника Самуилова, судебно-медицинскій осмотръ ни въ чемъ неповинныхъ, чистыхъ дѣвушекъ, должны, казалось-бы, переполнить чашу терпѣнія всѣхъ, кто въ осуществленіи полной свободы совѣсти видитъ прямую, кровную необходимость для жизни широкихъ слоевъ русскаго народа.
VI.
Медленно проходили долгіе мѣсяцы заключенія братцевъ въ тюрьмѣ. Все ждали: вотъ-вотъ освободятъ! Вотъ-вотъ выйдутъ на свободу, а дни тянулись за днями безъ радости, полные печали и глубокаго раздумья. Тюремныя письма заключенныхъ и письма съ воли, посылавшіяся въ тюрьму, которыя вотъ сейчасъ лежатъ передо мной, краснорѣчиво говорятъ о той сердечности и любви, которыми были переполнены души заключенныхъ, а письма жившихъ на волѣ полны тоски, тоски безпредѣльной, но не отчаянія.
"Христосъ воскресе!-- добрый, дорогой братецъ! Вотъ ужъ второй день Пасхи. 9 часовъ утра, и еще не пройдетъ 18 часовъ, какъ исполнится годъ нашей съ вами разлуки, а вашего заключенія въ этой тяжелой одиночной тюрьмѣ, -- писала братцу въ тюрьму дѣвушка Анщушка Клюева, сама долго протомившаяся ранѣе въ тюрьмѣ изъ-за гнуснаго доноса священника Самуилова.-- Какъ тяжко писать и напоминать это прискорбное, которое вотъ уже годъ, какъ продолжается... Ну, да лучше закончимъ объ этомъ, а первымъ долгомъ отъ души привѣтствуемъ васъ и цѣлуемъ вашу ручку: Дорогой братецъ, простите насъ за наши скорбныя привѣтствія вамъ, въ которыхъ намъ хочется излить вашъ нашу скорбь, какъ мы встрѣтили безъ васъ торжественный день праздника. Вотъ настала суббота, и мы, какъ по обыкновенію, пошли въ тюрьму, думали, какъ день крайній, и отъ насъ хотя должны бы принять гостинцы вашъ, какъ ради такого большого праздника и какъ другимъ сидящимъ въ этой же тюрьмѣ принимали. Но мы какъ ни просили, все было тщетно, и неумолима наша просьба. Взять отъ насъ ничего не взяли и также видѣться съ вами намъ не дали, и мы со слезами на глазахъ принуждены были возвратиться домой, не ища себѣ больше ни у кого пощады. Но вотъ мы близко и почти около дома, дорогой нашъ братецъ. Но намъ какъ будто какой-то голосъ шепталъ, что вотъ вы придете домой и что будете дѣлать безъ дорогого вашего братца и какъ встрѣтите безъ него праздникъ, который наврядъ-ли утѣшитъ насъ. Но какъ вдругъ ударили изъ пушки, вездѣ загудѣли колокола, и встрепенулась наша русская земля отъ непробуднаго сна, и весь православный людъ потянулся въ Божій храмъ встрѣтить тамъ торжественный праздникъ. Но- нѣкоторый народъ постарался прійти до звона колоколовъ и занять мѣста. Также и мы, по христіанскому обычаю, пришли помолиться Богу и встрѣтить воскресеніе Христа въ церкви. Ахъ, дорогой братецъ, какое было торжество во всѣхъ храмахъ! На клиросахъ слышалось стройное пѣніе. Снаружи храма горѣло множество иллюминацій, на улицѣ слышалась радость и восклицанія. Но вотъ изъ храма пошелъ крестный ходъ, и въ это время начали вверхъ пускать фейерверки, и гдѣ-то разстарались найти шутихъ путать ими народъ. Но когда до насъ долетѣло восклицаніе священника, что Христосъ воскресъ, то тысячи народа подтвердили тѣмъ же восклицаніемъ: воистину воскресъ!.. И вотъ намъ напомнилось то время, когда мы такъ же весело встрѣчали этотъ день торжества съ вами. Ахъ, дорогой братецъ, если бы вы знали, какъ намъ трудно было возвращаться въ домъ, въ которомъ, казалось, все какъ бы. вымерло, и нѣтъ живой души, которая могла бы дать жизнь! Но что сдѣлаешь? Пришли домой. Всѣ похристосовались. Сѣли за столъ и только чрезъ силу могли спѣть "Христосъ воскресе". Но каково-же теперь доброму нашему дорогому братцу, что имъ, не какъ, намъ: не услышишь тѣхъ колоколовъ, которые, какъ благовѣстники, возвѣщаютъ кому радость, а имъ скорбь. Намъ хотя тоже и грустно, но мы можемъ говорить и видѣться съ народомъ и спѣтъ какую-либо молитву, и намъ хотя и долго; длится день, но разговоришься съ народомъ и незамѣтно проходить, а имъ бы и хотѣлось съ кѣмъ поговорить и раздѣлить скорбь, но не съ кѣмъ. И спѣли бы что-нибудь, да что пѣть, когда этимъ не увеселишь себя... Ахъ. какъ намъ хочется видѣться съ вами, хотя бы часочекъ поговоритъ и раздѣлить эту горькую чашу..."
Такъ тосковали и такъ утѣшали своего дорогого братца вѣрныя послѣдовательницы и ученики "братца Іоанна". Несмотря на его столь длительное отсутствіе, его друзья все плотнѣй и плотнѣй собирались вокругъ его имени. Преслѣдованія и гоненія братцевъ и ихъ послѣдователей крѣпко связали всѣхъ трезвенниковъ въ одну дружную семью, и, казалось, они каждую минуту были готовы пойти на все, на всякія жертвы, на какія угодно мученія и страданія за своего вождя, за жизнь, которую онъ имъ открылъ: такъ зарождаются въ народѣ подвижники чувства и мысли, которыхъ можно уничтожить, убитъ, но сломать или свихнуть никакъ нельзя. Духовенство и миссіонеры оказали огромную услугу "трезвенникамъ", возведя братцевъ на Голгоѳу страданій, и тѣмъ самымъ оплодотворивъ ихъ идею борьбы за жизнь и званіе человѣка, укрѣпили и подняли братцевъ въ. глазахъ народа, и ихъ вліяніе повсюду десятикратно увеличилось.
Народъ ждалъ освобожденія братцевъ и свою тоску изливалъ въ привѣтственной пѣснѣ:
Здравствуй, здравствуй, братецъ, братецъ Іоаннъ.
Печальникъ ты душъ нашихъ, помоги же намъ.
Пьяницъ укротитель