Самый слабый умом человек, даже десятилетнее дитя, и те, услыхав это, поймут, что это самая первая и первому человеку самим Богом данная заповедь, что она дороже всех добродетелей, законов и заповедей. "Потому, подумают они сами с собой, надо более трудиться, за это я здесь поживу хорошо, да и на том свете удостоюсь блаженства."
Возврати же нам, богатый класс, похищенную и утаенную тобою, или, вернее сказать, предками твоими святыню нашу.
95.
Прежде все заповеди и предания казались мне велики. Теперь же они представляются мне незначительными, потому что душу и сердце заняла одна эта заповедь.
Из этого видно, что если ее обнародовать, то духовенство останется без куска хлеба, который ныне, без понесения малейших опасностей и трудов, ест, и никто не имеет права упрекнуть его тунеядством, а тогда всякий скажет это.
96.
Когда я дописал до этого места (а я ее шесть месяцев в досужие минуты переписывал на бело), к нам пришла бумага, просящая ссуды хлеба на сгоревший Красноярск. Наше общество, по общественному приговору, отпустило из экономического магазина 50 пудов (почему мало, -- потому что кобылка весь хлеб поела).
Многие благодарили того человека, который распорядился представить такую бумагу, а многие пеняли: 50 пудов, это выходит 20 фунтов с дома. Неужели я 20 фунтов (говорили многие на сходке) только и дам, -- уж лучше ничего не давать, а если дать, то пуд, два, три, а то мешок и два.
97.
Вот видите ли, не сбылось ли вышесказанное мною, что хлеб не должно продавать и в крайне уважительных случаях даром давать, -- и дают, да еще тогда дают, когда о хлебе заповедь скрыта вами.