Я внимательно рассматривал новую мать. У неё тонкое лицо с длинным, острым носом. Волосы темные, пушистые. Каждое утро она садится к маленькому зеркалу, берет мягкий пушок с белой костяной ручкой, опускает его в круглую красивую коробку с пудрой и быстро гладит лицо. Потом трет пальцем свои впалые щеки и подводит брови.
Окончив туалет, она тонким голосом начинает напевать:
Голубые глазки,
Вы огнем горите…
Мне думалось, что, если бы ей надуть щеки и вставить вместо глаз стекляшки, она походила бы на дешевенькую куклу. Одевалась она в тонкое розовое или голубое платье. И когда приходил Александр, она спрашивала:
— Шурик, идет мне это платье?
— Ну, конечно, Марусенька.
Он брал её под руку, притягивал к себе и целовал.
Обедали мы из отдельных тарелок — не так, как у Павла, где хлебали из общей чашки. И тут Маруся мне казалась тоже необычной. Локти её всегда были приподняты, и руки в кистях выгнуты, точно она собиралась куда-то улететь. Хлеб кусала помаленьку, кусочки мяса крошила мелко и ела неторопливо.
Я сидел, как на угольях, боясь нарушить установленный порядок обеда.