Мы замерли, а Цветков бойко взметнул ногами, чтобы закинуть их на палку. О ноги спала калоша и улетела в угол. Рубаха завернулась, обнажая напряженное тело. Зацепившись ногами за палку, он повис вниз головой. Кряхтя, он хотел взобраться на палку и сесть, но руки оборвались, и он мешком свалился с трапеции на землю, устланную сеном. Мы перепугались. Мишка захохотал. А Цветков, тяжело вставая, конфузливо заявил:
— Чемодан у меня тяжелый, а то бы я лучше вас сделал.
И отошел, будто не ушибся, даже запел, пощелкивая в табакерку:
— Трум-тум-бум-бум…
Однажды в комнату торопливо вбежала Ксения Ивановна и почти плачущим голосом крикнула:
— Олешенька, собирай всё!.. Мы горим!..
Я выбежал во двор. В углу, из-под конька деревянной крыши сарая, торопливо клубились черные кудри дыма, высовывался острый язык огня, облизывал край стропил. В колодце звякали ведра. Незнакомые женщины таскали на коромыслах воду к сараю. Бегали люди, кричали. Где-то трещали доски, стучали топоры и глухо потрескивало что-то под крышей сарая, точно там кто-то ожесточенно грыз дерево острыми зубами.
В комнате Ксения Ивановна увязывала в простыни пожитки. Я решил, что пожар далеко.
— Не надо, Ксения Ивановна, не дойдёт до нас.
Она посмотрела на меня, схватила с божницы икону, вышла с ней и встала, держа её на руке.