Подали ликеры в большом количестве, отечественные и импортные.
Тогда, вытерев салфеткой ассирийскую бороду, заговорил мой сосед справа:
-- Столкнувшись со столь совершенным примером удовлетворенности современным ходом вещей, я спрашиваю себя: могу ли я с чистой совестью оставаться среди вас? Мое состояние так сложно, что иногда я думаю, не причислить ли мне себя к ловцам успеха, справедливо не допущенным в этот оазис. Я -- историк, но историк-художник, влюбленный во все, что связано с предметом моих исследований.
Я исследователь средневековья и обожаю средние века -- и давно уже сожалею, что не родился в средние века, во времена Ромула Августула или Алариха, что не был придворным Карла Великого, как его историограф Эйнгард, в которого влюбилась Эмма, королевская дочь. Я ненавижу телефоны, автомобили, свободный стих, палату труда, микроскоп, фрак и парламент. Но вот уже несколько лет чувствую, как медленно, но верно иду, или, лучше сказать, возношусь к средневековью -- предмету моих занятий и моих мечтаний. Прежде всего вот уже больше четырех лет, -- с благословенного августа 1914 года по ноябрь 1918, -- я с наслаждением прислушиваюсь к бряцанию доспехов, к борьбе рас, к катастрофам. Моя душа взыграла в первую же ночь, когда город утонул во тьме. Когда бастуют трамваи, я с наслаждением хожу по улицам, и смотрю на бесполезные рельсы, и надеюсь, что все это со временем навеки провалится в тартарары. Мне приятно сознавать, что каждую ночь на улицах города хозяйничает чья-то вооруженная рука и с уверенностью опустошает лавки, как во времена архиепископа Ариберта. И когда я думаю, что все это лишь цветочки, а ягодки впереди, когда предвижу, что сначала наступит промышленная диктатура, а потом революция и таким образом на некоторое время (и, конечно, на всю мою жизнь) мы погрузимся в полное средневековье с альтернативой враждующих и дерущихся между собой олигархий...
-- Платите!.. Платите!.. Платите!..
И не помню уже, какого цвета вино появилось на этот раз.
Я обратился к смеющейся, раздушенной девице или даме, сидящей рядом, и спросил:
-- Простите за нескромный вопрос, но чему обязано счастьем вашего присутствия это собрание?
Девица или дама весело расхохоталась и посмотрела на меня исподлобья взглядом гусыни, осаждаемой вакхическими видениями, -- таким знакомым, волнующим взглядом, что я забыл свой вопрос. Но за нее ответил Джонато:
-- В какую бы эпоху ни жила женщина, -- это лучшая для нее эпоха. И синьорина присутствует здесь в качестве избранной выразительницы этой святой истины.