— Не знаю. Выходи, мне двери надо запирать.
— Ага. — Шагнул вперед.
— Нельзя в избу!
Проезжий вытянул руку, отстранил нагайкой Петра и вошел в переднюю комнату, где все еще плакала Пустова.
Петр оторопело вскочил за ворота, огляделся, отвязал лошадь, вскочил в седло и погнал к поповскому двору.
И рыданья дочери, и жалобы матери молча выслушал проезжий. И так же молча, как смотрел и слушал, развязал туго-стянутые полотенца.
Потом отошел к окну и вынул браунинг.
— И ты мне голову не морочь, — говорил тем временем Зыгало Лаврентьичу, направляясь к дому. — Отцом посаженным, свидетелем, чем захочу — будешь. Понял? — Обернулся и крикнул попу, медленно шедшему позади. — Ну, ну, не отставать!
Концова разбудил Лаврентьич.
— Ох, и дела! Светопреставленье! Глаза бы не смотрели. Зыгало убили!