I.
Темный и мрачный домъ уже давно стоитъ съ наглухо заколоченными окнами во всѣхъ трехъ этажахъ. На стѣнахъ его изъ тесанаго плитняка и булыжника зеленовато-сѣрая сырость проступила странными арабесками и причудливыми пятнами. Первый, полуподвальный этажъ поднимается прямо изъ мутныхъ, глубокихъ въ этомъ мѣстѣ, водъ Куры; подводныя береговыя скалы служатъ ему нерукотворнымъ фундаментомъ.
Уже много лѣтъ никто уже и не проникалъ въ угрюмый, одиноко стоящій домъ.
Но домъ былъ несомнѣнно обитаемъ; каждое утро, тридцать лѣтъ подрядъ стучитъ тяжелый засовъ въ калиткѣ воротъ и оттуда неизмѣнно, какъ само время, выходятъ два человѣка: высокій, коренастый мужчина съ двумя узкогорлыми молочными горшками и худенькая, маленькая женщина, до самыхъ глазъ закутанная въ бѣлую, какъ снѣгъ, чадру. Постоянное населеніе квартала было полно невѣроятныхъ, чуждыхъ всякаго правдоподобія сказаній объ этомъ темномъ, угрюмомъ домѣ и его обитателяхъ. Такъ, молодое поколѣніе квартала увѣряло, что эти два человѣка, выходящіе по утрамъ изъ таинственнаго дома, въ сущности, вовсе не живутъ тамъ, а проходятъ черезъ домъ со стороны, изъ тайнаго подземелья, идущаго съ Авлабара подъ Курою; что торговля молокомъ лишь одинъ отводъ глазъ и что въ домѣ обитаютъ вѣдьмы въ образѣ коровъ, страшное, глухое мычаніе которыхъ доносится иногда извнутри двора.
Старики, напротивъ, утверждали, что мужчина съ молочными горшечками и женщина подъ чадрою настоящіе жильцы этого дома, люди громаднаго богатства, но что оба они сумасшедшіе; молоко же, продаваемое ими на Солдаускомъ базарѣ города, обладаетъ такими ужасными свойствами, что отъ него пожилые люди сходятъ съ ума, а дѣти умираютъ... И, однако, когда я, встревоженный этими опасными слухами въ моемъ кварталѣ, потребовалъ формальныхъ свидѣтельскихъ показаній, каждый изъ этого люда рѣшительно отказался отъ своихъ словъ, ссылаясь другъ на друга.
Только одинъ изъ мѣстныхъ старожиловъ, шестидесятилѣтній грузинъ, теперь доживающій свой вѣкъ "Христа ради", хорошо знаетъ, что за люди живутъ въ мрачномъ, покинутомъ всѣми домѣ.
Когда странные обитатели его проходятъ мимо него,-- женщина подъ чадрою впереди, а мужчина съ горшками позади,-- на подслѣповатыхъ уже глазахъ стараго нищаго навертываются слезы, и онъ спѣшитъ низко и почтительно поклониться женщинѣ, снимая съ своей сѣдой головы старую, какъ онъ самъ, баранью папаху.
-- И не могу, сударь ты мой, не поклониться ей. Нѣтъ, не могу!... Богъ накажетъ меня за этотъ грѣхъ... Вѣдьма? Сумасшедшая она? Не вѣрь ты этому! Нынѣшнимъ-то людямъ, сударь, не понять ее, мою бѣдную госпожу... Да, сударь, я служилъ въ этомъ домѣ, когда онъ былъ полонъ людей, смѣха и радости. Это было давно, такъ давно, что изъ всѣхъ, кто жилъ въ немъ тогда, остались: она, вотъ этотъ старикъ-слуга да я.
Такъ началъ свой безъискусственный разсказъ старикъ-грузинъ, послѣ долгихъ колебаній отвѣчать на мою просьбу.
-- Не будь того несчастнаго вечера сорокъ лѣтъ назадъ, я, сударь, имѣлъ бы свой уголъ въ этомъ домѣ, откуда теперь, должно быть, и крысы повыбѣжали,-- грустно продолжалъ старикъ.