Въ это мгновеніе до насъ донесся обычный свистокъ паровоза съ вокзала желѣзной дороги, и старый нищій,-- рѣчь котораго я передаю почти съ точностью подстрочнаго перевода,-- вдругъ преобразился. Въ потухшихъ, кроткихъ глазахъ его затеплился давно оставившій ихъ огонекъ энергіи; мелкія морщины лица его какъ бы сгладились и вся согбенная старостью и нищетою фигура его словно вырасла.
-- Вотъ онъ, убившій трудъ человѣка и животнаго!-- воскликнулъ онъ.-- Но тогда этого желѣзнаго убійцы не было! Караванъ верблюдовъ шелъ отъ моря до моря... Человѣкъ могъ трудиться и жить, благословляя жизнь... Нищаго тогда не гнали. Можно было заснуть на дворѣ или подъ навѣсомъ любаго дома, не боясь, что тебя вытолкаютъ, затравятъ собаками, или возьмутъ въ полицію!... Да, сударь, не люблю я этихъ вашихъ новыхъ, прямыхъ улицъ, можетъ быть, и красивыхъ, но пустыхъ и холодныхъ, какъ сердце скупца. Ваши дома веселятъ глазъ, но леденятъ и убиваютъ душу: бѣдный челювѣкъ напрасно будетъ искать въ нихъ мѣста для совѣсти, правды, успокоенія... Ни въ одномъ богатомъ домѣ я не нашелъ для себя куска хлѣба. Имя Христа имъ недоступно, сударь!... Гдѣ золото гремитъ, тамъ молчитъ милосердіе; любовь, настоящая любовь бѣжитъ оттуда... Такъ случилось, сударь, и въ тотъ вечеръ, сорокъ лѣтъ назадъ. Все было готово. Она, которую теперь считаютъ вѣдьмою, тогда чудная и счастливая, какъ Божій ангелъ, одѣтая къ вѣнцу, оправляла передъ зеркаломъ непокорный вьющійся локонъ... Я видѣлъ ее такою изъ сосѣдней комнаты, гдѣ я, по приказанію отца ея, разставлялъ въ красивомъ порядкѣ богатое приданое, состоявшее изъ громадныхъ персидскихъ ковровъ, женскихъ куньихъ и собольихъ шубокъ, золотыхъ украшеній и серебряной, и золотой домашней посуды... Все это было новое и мною никогда не виданное въ домѣ. Тогда я полагалъ, что оно хранилось въ тѣхъ кладовыхъ, куда доступъ имѣлъ одинъ только хозяинъ, отецъ ея... Тутъ же стояла мѣдью окованная красивая шкатулка, въ которой, говорили тогда, хранилось приданое невѣсты -- пятьдесятъ тысячъ ассигнаціями... Хозяинъ нашъ могъ дать и больше: съ двухъ нижнихъ этажей, отданныхъ въ наемъ, онъ собиралъ хорошій доходъ, двѣ скотобойни имѣлъ да мукомольную мельницу на Курѣ. Приданаго за женою грузинкою, покойною матерью нашей красавицы Пелагеи, тоже получилъ не мало, говорятъ. А скупъ былъ, какъ надо быть армянину. И жену-то грузинку, сказывали, за приданое взялъ. Деньги, сударь, любилъ онъ больше всего на свѣтѣ и за деньги же погубилъ онъ и себя, и весь свой родъ... Я такъ думаю, сударь, что отъ золота сердце человѣческое каменѣетъ...
На этомъ мѣстѣ разскащикъ опять остановился, словно разрѣшая роковой вопросъ о вліяніи золота на судьбы міра людскаго.
-- А, вѣдь, оно могло бы и не такъ быть... Только какъ -- одинъ Господь вѣдаетъ, а мы, люди, этого пути не знаемъ, должно,-- прибавилъ онъ вдумчиво и затѣмъ продолжалъ: -- Свадьба, сударь, была назначена въ Сіонскомъ соборѣ. Настала условленная минута; поѣхали. Я съ ними на козлахъ выпросился. Входимъ -- жениха, который долженъ быть тутъ раньше, нѣтъ. Крѣпко, надо полагать, она, бѣдная, любила его: личико затуманилось и такъ грустно смотрѣло на всѣхъ... Женихъ онъ ничего, видный съ себя, молодой, русскій офицеръ; его, сказывали, тогда только что назначили адъютантомъ къ какому-то генералу... Ждемъ четверть часа, полчаса,-- нѣтъ его. Публика перешептывается. Невѣстины шафера и подружки то и дѣло бѣгаютъ къ дверямъ, заглядываютъ: ее подъѣхалъ ли? Никого!... Тяжелая дума набѣжала на лицо невѣсты; изъ-подъ длинныхъ темныхъ рѣсницъ скатились, какъ два зернышка жемчуга, двѣ слезинки... а его все нѣтъ!... Глядь: входитъ какимъ-то неровнымъ, не своимъ шагомъ самъ отецъ; красный такой съ лица, а изъ-подъ густыхъ бровей глаза блестятъ не то злббно, не то радостно, непонятно какъ-то. Публика зашумѣла, задвигалась. Священникъ, думая, что такъ долго ожидаемый женихъ пріѣхалъ, отворилъ царскія двери и вышелъ съ крестомъ въ рукахъ къ аналою...
"-- Батюшка,-- остановилъ его отецъ такимъ голосомъ, отъ котораго все въ храмѣ замолчало,-- я прошу васъ отложить вѣнчаніе: женихъ пишетъ, что заболѣлъ и не можетъ выѣхать сегодня!"
"-- Что съ нимъ, отецъ?" -- едва проговорила Пелагея и зашаталась.
Я стоялъ недалеко, не спускалъ съ нея глазъ и успѣлъ поддержать ее, бѣдную.
"-- Пойдемъ, Пелагея!-- обратился отецъ, взялъ ее подъ руку и быстро вывелъ изъ храма.
"-- Хозяинъ!-- шепнулъ я ему, идя вслѣдъ за ними,-- я побѣгу къ жениху узнать..." Но онъ, вмѣсто отвѣта, такъ взглянулъ на меня, что я въ страхѣ отскочилъ отъ него. Первый разъ въ жизни видѣлъ я такой взглядъ: это не глаза были, сударь, а два сверкнувшихъ кинжала.
Я, какъ потерянный, взобрался на козлы, но успѣлъ услышать, какъ кто-то изъ публики проговорилъ по-армянски вслѣдъ нашей каретѣ: "Что, облопался, старый чортъ? Выдалъ дочку?" Голосъ этотъ показался мнѣ знакомымъ и потомъ, когда все такъ ужасно кончилось, я припомнилъ его.