-- Я знаю, я видѣлъ его тамъ, въ томъ домѣ, на рукахъ отравленной нами сегодня матери его!... И этотъ страшный голосъ сверху какого-то демона подтвердилъ уже мои слова...
Неуловимое, непередаваемое выраженіе, какое можно встрѣтить только въ женщинахъ, скользнуло по лицу Пелагеи.
-- Такъ пусть же свершится надъ нимъ наша послѣдняя месть!-- какъ-то неестественно-торжественно проговорила она и подняла ребенка.
-- И тогда, Пелагея, мы уйдемъ отсюда!? Навсегда!?-- все еще сурово, но уже не злобно, словно спрашивая, сказалъ Михако.
-- Навсегда, навсегда!-- повторила она это слово, какъ бы подчеркивая его и заключая въ него особый, ей одной только извѣстный смыслъ и значеніе.
Они ушли, унося дитя.
Что мнѣ оставалось дѣлать? Будь у меня револьверъ, я не задумался бы выскочить изъ своего убѣжища и перестрѣлять сторожевыхъ псовъ, чтобы затѣмъ освободить бѣднаго ребенка. А теперь, когда я оказался безоружнымъ, слѣдовало удалиться, утѣшая себя мыслью, что опасность для ребенка не токъ еще близка,-- удалиться, наконецъ, для того, чтобы тотчасъ же привести сюда цѣлый отрядъ городовыхъ.
Я такъ и сдѣлалъ: пробрался подъ ворота, отодвинулъ засовъ, отворилъ калитку и вышелъ.
Юго-западный вѣтеръ замѣтно усилился; вдали погромыхивалъ громъ; у края горизонта мелькала порою молнія.
Я ускорилъ шагъ, но едва вышелъ изъ переулка, какъ почувствовалъ страшную усталость, близкую къ той апатіи, изъ которой только что вышелъ нѣсколько часовъ назадъ. Едва волоча ноги, добрался я до своей квартиры, упалъ на постель и, не раздѣваясь, заснулъ мертвымъ сномъ.