-- Что могло быть общаго между тобою и Стромиловымъ? Наконецъ, какъ ты попалъ къ нему?
-- Просто случай.... (Кинто нѣсколько пріободрился). Вчера передъ вечеромъ я проходилъ мимо дома Стромилова. Изъ парадныхъ открытыхъ дверей выбѣжали два лакея и горничная. Охая и бормоча, какъ пораженные ужасомъ, они бросились въ разныя стороны улицы. Одинъ изъ лакеевъ остановилъ проѣзжавшій мимо свободный фаэтонъ и вскочилъ въ него, крича извощику: "Скорѣй! къ доктору Шароніянцу!" Это остановило меня. Я подошелъ къ дверямъ, заглянулъ на лѣстницу: никого. Въ матовомъ свѣтѣ двухъ небольшихъ стѣнныхъ лампъ зеленѣли на площадкѣ горшечныя растенія. Угадывая, что въ этомъ домѣ только что произошло какое-либо большое несчастіе, я, увлекаемый, какъ всегда, любопытствомъ, вошелъ и тихо поднялся по ковру лѣстницы. На первой же площадкѣ меня поразилъ голосъ, слышавшійся сверху; голосъ этотъ хрипѣлъ такъ, какъ будто чья-то рука сдавливала горло говорившаго. Поднимаюсь на послѣднюю площадку. Направо дверь открыта въ гостинную; прохожу ее и останавливаюсь, какъ вкопанный: въ слѣдующей комнатѣ, спальнѣ, въ глубокомъ креслѣ, съ опрокинутой нѣсколько назадъ и въ сторону головой сидитъ съ полузакрытыми, остановившимися глазами молодая женщина. Не было сомнѣнія, что женщина эта уже мертва. По одну ея сторону красивая колыбель-качалка; сквозь отдернутыя занавѣски видѣнъ спокойно спящій ребенокъ; по другую -- на кругломъ столикѣ стаканъ съ ясными остатками молока... Едва я успѣлъ все это окинуть взглядомъ, какъ изъ другихъ дверей спальни вышелъ съ какимъ-то футляромъ въ одной рукѣ и съ тетрадью въ другой самъ Стромиловъ... Я хорошо зналъ его въ лицо, но теперь его узнать было трудно: такъ онъ измѣнился. Въ глубоко впавшихъ глазахъ ужасъ и безуміе какое-то, щеки и носъ вытянулись, нижняя губа словно отвалилась. "Довольно!-- заговорилъ онъ хрипло, судорожно.-- Пелагея! Это будетъ твоя послѣдняя жертва... Ты отомстила, но будь же ты проклята, отравительница! Этотъ ребенокъ и эта рукопись будутъ существовать, чтобы отправить тебя на каторгу!" И онъ тихо и осторожно положилъ эту тетрадь въ колыбель ребенка, словно боясь разбудить его; затѣмъ онъ повернулся, и я увидѣлъ его лицо въ висѣвшемъ противъ него зеркалѣ. То было лицо приговореннаго къ смерти. Очевидно, моего отраженія въ томъ же зеркалѣ онъ не замѣчалъ. "И такъ, Стромиловъ, подло ты началъ, подло и кончишь!" -- закончилъ онъ. Это были его послѣднія слова. Въ зеркалѣ что-то сверкнуло; мнѣ показалось, бритва... Страшная мысль о возможности предстоящаго самоубійства на мгновеніе приковала меня къ полу, а въ слѣдующее мгновеніе старикъ Стромиловъ, какъ скошенный, грохнулся на коверъ спальни, обливаясь кровью и хрипя страшно... Онъ кончилъ, какъ сказалъ... Я далеко не трусъ и крѣпокъ нервами, но видъ этихъ двухъ труповъ обезумилъ меня, я бросился къ ребенку, схватилъ его, словно спасая отъ царившей тамъ смерти, и убѣжалъ съ нимъ внизъ на улицу, никѣмъ не встрѣченный... Въ одѣялѣ, схваченномъ мною вмѣстѣ съ ребенкомъ, оказалась оставленная Стромиловымъ рукопись. Въ одномъ изъ знакомыхъ мнѣ духановъ, гдѣ нашлась у хозяина-грузина колыбель, кое-какъ успокоивъ ребенка, я прочелъ эту рукопись... И, представьте, Никаноръ Андреевичъ!-- закончилъ Нако свой разсказъ,-- изъ рукописи Стромилова оказывается, что этотъ старикъ полагалъ, что семейство его преслѣдуетъ судьба, и только сегодня, когда внучка его умерла, отравившись молокомъ, онъ понялъ, въ чьемъ именно образѣ заключается эта судьба; хотя онъ давно зналъ, что Пелагея, его бывшая невѣста, занимается продажею молока, но ограничился лишь тѣмъ, что далъ себѣ слово никогда не употреблять молока...
-- И послѣ этого ты рѣшился отдать въ руки злодѣевъ ребенка, послѣдняго изъ рода Стромиловыхъ? Неужели ты вообразилъ, что они пощадятъ его?
-- Все равно бы убили... Я думалъ этимъ спасти ребенка... Думалъ, авось жалость, авось раскаяніе проснется... Да нѣтъ, у нихъ рука не поднимется на беззащитное дитя! Нѣтъ, Никаноръ Андреевичъ, они скорѣе...
Нико не договорилъ свою мысль и тихо прибавилъ:
-- А если что случилось, арестуйте меня; мнѣ жизнь не дорога.
-- Быть можетъ, еще не поздно спасти ребенка,-- проговорилъ я.-- Бѣжимъ туда, Нико...
Сіонская улица встаетъ рано; по ней сновалъ уже народъ. У таинственнаго дома необычайное движеніе; одни проходили въ переулокъ и тамъ исчезали, другіе толпою стояли стѣны дома, читая и перечитывая какое-то прибитое на ней объявленіе.
-- Что случилось?-- останавливаю я одного изъ спѣшившихъ въ переулокъ.
-- Не знаю, сударь; народъ бѣжитъ; сказываютъ, въ этомъ домѣ слышали сегодня утромъ выстрѣлъ.