Я почти бѣгомъ добрался до толпы у стѣны. Читаю по-армянски на листѣ бумаги:
"Скорѣе возьмите въ этомъ домѣ ребенка".
Дворъ, оказался уже полонъ народа; растолкавъ его, я очутился въ свободномъ кругу. На мостовой двора, подъ открытымъ голубымъ небомъ, въ плоскомъ ящикѣ отъ свѣчей, лежалъ, тщательно завернутой въ одѣяло, ребенокъ; онъ испуганно смотрѣлъ и по временамъ жалобно, но тихо плакалъ; рядомъ съ ящикомъ, съ кровавою раною на вискѣ, распростерта Пелагея; смерть лежала уже на худомъ, но спокойномъ челѣ ея; казалось, это спалъ человѣкъ, жестоко настрадавшійся и теперь успокоенный и умиротворенный.
Михако нигдѣ не нашли; только на четвертый день трупъ, похожій на него, вытащили изъ Куры, на Саганлугѣ.
Я готовъ былъ уже распорядиться перенесеніемъ тѣла Пелагеи въ ея комнату и отправленіемъ ребенка въ домъ Стромилова, какъ чья-то рука легла на мое плечо сзади, а старческій и дрожащій голосъ проговорилъ: "Возьмите, сударь мой, ваши деньги, ваши три рубля! Если я и взялъ ихъ тогда, то по невѣдѣнію моему... Пусть лучше я предстану предъ судомъ Всевышняго въ этомъ рубищѣ, вмѣсто чистой холстины, чѣмъ Іудой, продавшимъ вамъ бѣдную мою госпожу!..."
Я обернулся: передо мной, протягивая руку съ деньгами, стоялъ старикъ-нищій, разсказавшій мнѣ недѣлю тому назадъ грустную исторію сватовства Пелагеи; въ старыхъ красноватыхъ глазахъ его стояли слезы.
Ив. Борисовъ.
"Русская Мысль", No 1, 1885