-- Да, уж не первый раз вы приносите сюда это благодеяние, патер Лаврентий, -- отвечал сторож, много лет знавший его. -- Разве приговор уже объявлен?
-- Объявлен, и через несколько дней назначена открытая казнь, -- сказал старый патер.
-- К чему его приговорили?
-- Несчастного будут четвертовать лошадьми... страшная смерть!
-- Но он ее заслужил, отец мой, -- отвечал Пьер Верно, -- это будет настоящее зрелище для народа.
Старик взял фонарь и повел монаха вниз -- в мрачную камеру преступника. Свет проникал в нее сверху из крошечного окошка в потолке. У стены стояли стол и стул, на столе была кружка с водой и распятие, на полу лежал соломенный тюфяк, покрытый одеялом.
Равальяк не встал с тюфяка при входе патера и сторожа. Глаза его злобно сверкали; он внимательно смотрел на вошедших.
Пьер Верно поставил фонарь на стол и ушел, заперев за собой дверь.
Узнав духовника, Равальяк поднялся и стал говорить с ним. Пьер Верно тихонько прокрался в соседнюю камеру и приготовился подслушивать, как велел это делать ему Кончини. Оттуда, приложив ухо к стене, можно было слышать каждое слово.
-- Облегчите свою душу, -- сказал патер Лаврентий после нескольких набожных увещеваний. -- Признайтесь во всем, чтобы я мог помолиться с вами, пока не наступил ваш последний час.