-- Быть может, я пришел некстати, -- сказал Людовик, проницательно взглянув на королеву. -- В таком случае прошу прощения! Я желаю быть один с королевой! -- прибавил он, обращаясь к Эстебанье.
Обергофмейстерина поклонилась и вышла в соседнюю комнату. Она была убеждена, что над головой ее повелительницы собирается гроза. Насколько она любила Анну Австрийскую, настолько всегда ненавидела ее мрачного супруга!
-- Вы удивлены, ваше величество, что я наконец-то воспользовался моим правом посещать собственную супругу в любое время? -- начал Людовик.
-- Действительно удивлена, ибо до сих пор вы не вспоминали об этом праве, чем заставили и меня совершенно забыть о нем.
-- Позвольте мне перейти к делу, ваше величество!
-- По вашему лицу, сир, я вижу, что не сердце ваше, то есть не чувство любви ко мне побудило вас нанести мне этот ночной визит. Простите, если я признаюсь вам, что меня страшат ваши мрачные взоры!
-- Страшиться должен только тот, кто чувствует себя в чем-нибудь виноватым, -- отвечал холодно Людовик, внимательно наблюдая за быстрым движеньем руки королевы, пытающейся спрятать письмо дальше в кружево, густо окаймлявшее ворот и грудь ее ночной одежды.
-- Виновным может называться только тот, кто замышляет какое-нибудь зло, ваше величество. Я полагаю, что скорее с вашей стороны есть вина, чем с моей!
-- Вы не остановите меня своими надменными речами, на этот раз они относятся не к королю, а к вашему супругу.
-- Я не понимаю разницы между ними, сир! Но как вы могли бы заметить, я уже была готова удалиться в свою спальню. Скажите, обстоятельство, доставившее мне неожиданное удовольствие видеть вас в моих комнатах, в самом деле очень важное?