Губертъ былъ дома. Сначала онъ отказался идти на верхъ, но Ленцъ съумѣлъ уговорить его; такъ что въ концѣ концовъ онъ, хоть не совсѣмъ то охотно, но все-таки поднялся въ пріемную слѣдователя.
Старый, опытный секретарь Ленцъ былъ еще болѣе Бруно убѣжденъ въ виновности Губерта, а потому при вторичномъ допросѣ лѣсничаго онъ старался не проронить ни одного слова, подозрѣваемаго въ преступленіи, Губерта.
-- Хорошо ли вы помните то показаніе, которое дали вы вчера, лѣсничій? спросилъ Бруно.
-- О, да! что я разъ сказалъ, то уже не забываю, отвѣчалъ Губертъ.
-- Вы остаетесь при своемъ показаніи, лѣсничій?
Страшенъ былъ въ эту минуту видъ Губерта; мертвенно блѣдное лицо его представляло рѣзкій контрастъ съ рыжею бородою, впалые глаза горѣли лихорадочнымъ блескомъ и мраченъ былъ взглядъ ихъ, обращенный на Бруно.
-- Конечно! отвѣчалъ онъ, отчего бы мнѣ и не остаться при своемъ показаніи?
-- Подумайте лучше, согласовалось ли все то, что вы сказали съ дѣйствительностью! увѣщевалъ его Бруно.
-- Тутъ нечего и думать, все было такъ, какъ я сказалъ! отвѣчалъ Губертъ.
-- Вы помните слова! "Я не желаю, чтобы вы меня провожали, я хочу идти одна" сказалъ Бруно, возвышая голосъ и зорко наблюдая за лѣсничимъ.