-- Умер, должно быть, -- отвечала она не слишком печальным голосом, -- но что делать, все мы умрем! Яне для того пришла к тебе, чтобы жаловаться и горевать. Мое нынешнее занятие выгодно! Но еще немного, и я оставлю его и примусь за новое, только не решила еще, что выбрать -- танцевальные вечера или кафешантан на парижский манер? Это будет очень интересно, очень мило, тогда дукеза Кондоро опять сможет выйти на сцену!
-- Я слышал, ты содержишь ночлежку, и даже раз был твоим клиентом, хотя ты этого не знала.
-- Ты, сыночек? В моей ночлежке?
-- Давно уже! Кто этот малый с израненным лицом, принимающий деньги?
-- Этот прегонеро [ прегонеро -- зазывающий в лавки или выкрикивающий объявления на улицах ] -- хороший, умелый человек!
-- Оно и видно. Глядя на его лицо, можно подумать, что он несколько раз спасался от смерти только тем, что срезал себе с лица по куску мяса. Но что же тебе нужно от меня, Сара Кондоро? Ведь не материнское же чувство привело тебя ко мне -- это мы оба хорошо знаем!
-- Не будем ссориться, сынок. Я рада была услышать, что ты жив и живешь тут, -- отвечала нежная мать. -- Правда, радовалась, ведь ты один у меня остался!
-- Бог знает, что делает! Ты не заслужила иметь и одного, ну да это в сторону, -- сказал Царцароза, махнув рукой, как будто отгоняя тяжелые воспоминания. -- Говори, зачем ты пришла сюда?
-- Я устала, сынок, старость начинает сказываться, я присяду. Ну, вылитый отец! Алькальд Царцароза тоже никогда не предложил бы стула ни своему начальнику, ни родному брату. А лицо, а эта прекрасная темно-русая борода -- ну да полно об этом! Ты прав, я пришла по делу, -- продолжала она, садясь. -- Дело серьезное и деликатное, оно должно остаться между нами! Никого нет в соседней комнате? Ты женат?
-- Палач ждет себе прощения, -- тихо и выразительно отвечал Тобаль. -- Здесь нет никого, кроме нас!