Дон Мануэль Павиа де Албукерке осторожно, стараясь не слишком звенеть шпорами, спустился по лестнице; Он был поразительно красив, именно поэтому все женщины в Мадриде знали его. Его везде можно было видеть -- на Прадо, в театре, в цирке, и всюду на него оглядывались, любуясь необыкновенной грацией его движений. Любимец высшего круга, баловень общества, он был чрезвычайно представителен, но при этом в нем не было напыщенности. Прекрасная густая борода украшала его мужественное, цветущее здоровьем лицо, в живых глазах был огонь, особенно, когда он говорил; когда же он смеялся, то был просто обворожителен.
Дон Мануэль хорошо знал, что он может нравиться. К тому же он был смелым наездником, честно служил и был самым ловким в Мадриде бойцом. Это он уже не раз доказал на бесчисленных дуэлях и поединках.
Число его знакомых было очень велико, но друзей -- только двое: бригадир Жиль-и-Германос и молодой патер знатного происхождения, патер Антонио.
Дон Мануэль, как мы уже сказали, снова повернулся к своему лакею, только что вручившему ему записочку, которую дон Албукерке, не распечатывая, положил в карман. Повернулся же дон Мануэль потому, что увидел -- друзья ждут его в дежурном зале.
-- Диего, -- сказал он, -- у меня еще одно поручение для тебя.
-- Что прикажете, дон Албукерке?
-- Я хочу отослать письмо, но ты знаешь, что письма иногда теряются.
Диего улыбнулся:
-- Я не простак, дон Павиа, и сумею быть осторожным.
-- Мне известно. Ты знаешь дворец графа Кортециллы?