На платформе еще стояла тесная толпа, кланяясь, махая платками, крича последнее "прости"...
Последнее! Вглядитесь в эти уносящиеся от вас милые лица, издали кивающие вам на прощанье, вглядитесь в эти черты, чтобы они не стерлись в вашей памяти, -- вы видите их в последний раз! Вы навеки прощаетесь с ними!
Раздался резкий свисток... локомотив зашипел, выпуская клубы дыма, колеса завертелись быстрей и быстрей... Поезд исчезал из глаз; солнце начало клониться к горизонту.
Родные и близкие расходились. Матери утешали плачущих невест, говоря им о радости свидания, о том, что война ведь долго продолжаться не может, и толпа постепенно рассеялась.
Только одна бледная, поникшая женщина стояла неподвижно, глядя вслед удалявшемуся поезду. Он уносил ее мужа, отца ее детей, их кормильца. Она отдала ему с собой последнее, что у нее было, чтобы он не нуждался в дороге, и теперь осталась одна, беспомощная, покинутая... Предчувствие говорило ей, что больше им уже не свидеться, вот почему она все стояла тут, пристально глядя на поезд, как будто хотела удержать его.
У нее больше не было слез; покрасневшие веки говорили, что в эти последние ночи она выплакала их все.
В ту минуту, как поезд двинулся, она готова была броситься на рельсы, если бы не мысль о детях, о несчастных покинутых детях! Нет, она не смела даже подумать о том, чтобы найти забвение в смерти, доступной каждому в часы отчаяния.
Бледная жена солдата все глядела вдаль, где в тумане исчез поезд, хотя уже наступил вечер и тьма окутала окрестности.
Вдруг она с испугом опомнилась, ей надо было спешить к детям, к своим бедным детям! Она должна жить ради них!
Еще один, последний взгляд в ту сторону, куда ушел поезд, -- и бедняжка, шатаясь, побрела домой...