Серьезный юноша, почти одних лет с доном Карлосом, нисколько не изменился. В его спокойном достоинстве, удивительном в такие молодые годы, было что-то располагающее. Продолговатое, бледное лицо носило отпечаток самообладания и мягкости характера, а тонкая черта около губ показывала, что у него в жизни было больше горя, чем радости, и что он приучил себя к лишениям.
Антонио в последние месяцы сделался еще серьезнее и еще красивее прежнего. На его лице, отражавшем всю красоту его души, лежал отпечаток беспредельной покорности провидению, доказывавший его истинную, глубокую набожность. Он был, как и во дворце Кортециллы, уже не в монашеской рясе, а в черной одежде светского духовенства.
Когда дон Карлос поднял на него глаза, он поклонился.
Принц с видимым интересом смотрел на молодого патера.
-- Мне сказали, что вы хотели быть представлены мне, -- начал он. -- Кто вы такой?
-- Я патер из монастыря Святой Марии, ваше высочество, зовут меня Антонио, -- отвечал совершенно спокойно молодой священник.
-- Не жили ли вы в монастыре Гангренадо, молодой патер? Я как будто видел вас там.
-- Прошу простить, ваше высочество, в последнее время я. не был в монастыре.
-- Так, вероятно, я видел вас до вашего поступления туда... Вы, кажется, принадлежите к знатной фамилии. Как ваше настоящее имя, патер Антонио?
-- Не знаю, ваше высочество.