Что же подумает обо мне благородный дон? Его верный Валентино не возвращается. Ничего не может быть отвратительней моего положения, главным образом меня смущает мысль, что дон Олимпио, маркиз и дон Филиппо сочтут меня бесчестным человеком. И они имеют на это полное право -- в их глазах я должен быть подлецом, изменником, хотя Пресвятая Богородица видит, что я безвинно и против своей воли попал в эту мерзкую историю. Ни кровати, ни постели, ни свечи -- решительно ничего необходимого. Скоро они меня доведут до того, что я переломаю стулья и перебью вдребезги все бутылки. Но разве это поможет и хоть немного смягчит положение несчастного?!
Понемногу он успокоился и снова сел на стул, не зная даже, какое теперь время дня, так как лучи солнца не проникали в его мрачную подземную каморку. В скором времени ему принесли еду и лампу, для того, как сострил длинноносый Джон, чтобы он пищу не пронес мимо рта. У Валентино оказался такой дьявольский аппетит, что, пренебрегая опасностью отравиться, он быстро опорожнил все тарелки. Бывают такие минуты отчаяния и неизвестности, когда человеку не на что рассчитывать и негде искать выхода. Такие именно минуты переживал наш Валентино; он ничего не боялся, ни на что не надеялся и ел с опаской. Но, вероятно, у герцога были другие намерения, потому что слуга Олимпио остался жив и здоров, как и прежде.
Снова принялся он топать и бить кулаками об стену, но все старания его были напрасными и только возбуждали насмешки со стороны Джона.
Таким образом прошло несколько суток, и Валентино все еще оставался в заточении. Казалось, ничто не могло спасти его, и он решился терпеливо ждать помощи самой судьбы, работая немало своим изворотливым умом. Он стал намного спокойнее и все время . проводил в размышлениях, строя несбыточные планы своего побега. Как бы страшно дорого ни обошлась ему свобода, но она была положительно необходима. Во-первых, потому что он совсем лишился сна и спокойствия, а главным образом для того, чтобы передать своему господину известие о сеньорите Долорес. Он согласен был только назвать дону Олимпио местопребывание Долорес и потом хоть навеки остаться в заточении. Но как это устроить? Оставался один выход: добиться освобождения силой или хитростью.
Ежедневно принося узнику специально для него приготовленные блюда, Джон постоянно держал в руке заряженный револьвер, которым угрожал ему при малейшем движении. Этот последний не решался напасть на слугу герцога, мысль эта казалась безумием, так как в коридорах сновали лакеи, которые сбежались бы при первом же зове Джона. Валентино должен был дорожить своей жизнью, чтобы сообщить дону Олимпио тайну, открытие которой стоило ему страшных трудов и усилий.
Поэтому несчастный слуга начал разыгрывать роль человека, полностью подчинившегося своей участи и терпеливо ожидающего любой развязки. Джон поверил этому поддельному равнодушию и хладнокровию.
Настала суббота, день, в который Олимпио должен был сделаться жертвой низкого и вероломного поступка слуги Эндемо. Валентино не предполагал, что господин его подал в ловушку, несравненно худшую, чем его собственная. Да и как он мог знать, что Олимпио, в то время как слуга его находится в заточении, попадет в такое ужасное, критическое положение. Правда, им овладело беспокойство и какое-то тягостное предчувствие именно в ту минуту, когда господину его угрожала неизбежная смерть, но он приписал это собственному желанию освободиться.
Мысль о необходимости принять решение не давала ему покоя; он хотел воспользоваться первым удобным случаем и, внезапно напав на своего тюремщика -- Джона, силой добиться свободы. Только осуществление этого смелого и отчаянного плана могло спасти его. Хватит колебаться, оставался выбор -- смерть или свобода!
Дверь не поддавалась его ударам -- в этом его уже убедили многочисленные попытки, -- долота или другого инструмента, чтобы выломать ее, у него не было. Он решил, как только Джон войдет в комнату, вырвать револьвер, оглушить его, прежде чем тот успеет закричать, и тотчас же обратиться в бегство. Но даже и в этом случае Валентино подвергался опасности, так как все коридоры, галерея и лестницы кишели слугами, которые снова могли схватить его. Но как раз в субботу ночью произошло одно неожиданное и благоприятное для него происшествие.
Возвратившись в замок после совершенного им преступления, Джон дал во всех своих действиях отчет герцогу, который до того был счастлив и обрадован гибелью Олимпио, что тотчас же щедро наградил слугу и позволил ему напиться. Уже без того упившийся пивом, Джон не замедлил воспользоваться разрешением посетить герцогский винный погреб и задумал угостить всю прислугу замка. Притащив множество бутылок в комнату привратника и собрав всех лакеев, он, с одной стороны, думал залить вином угрызения мучившей его совести, с другой -- отпраздновать таким образом совершенное им преступление.