Но вдруг ненависть и жажда мести воскресли в ней с новой силой и отрезвили ее от сладостного опьянения. Ей представились тела родителей, погибших из-за ее падения и измены Филиппо, ей вспомнились несколько лет назад произнесенные им слова, которые повсюду постоянно раздавались в ее ушах: "Я не могу осчастливить тебя, я должен ехать, должен удалиться!" Теперь ему это не удастся, теперь, прижимая ее к своему сердцу, он должен будет умереть, и обаяние этой минуты будет вечно, она хотела продлить его до бесконечности!
-- Только тебя, Жуана, одну тебя люблю я, -- лепетал Филиппо, опьяненный сладострастием и прикосновением к молодому телу.
Эти давно забытые им слова повторял он несколько лет тому назад; она сатанински, неестественно смеялась, так как очень хорошо помнила их. И воспоминание это, укрепившее ее в намерении, имело громадное на нее влияние в эту минуту. Жажда мести заглушила страсть и радость от встречи и близости Филиппо, выражение ее лица сделалось ужасным, в глазах блеснула трезвость и решительность.
Филиппо не понял значения ее взгляда, не понял причины ледяного выражения ее лица; полностью отдавшись чувственности, он не почувствовал опасности; но если бы даже и почувствовал, то не испугался бы ее, так как принадлежал к числу натур, которые безбоязненно идут на гибель, и за минуту неги и сладострастия охотно жертвуют своей жизнью; а ему предстояла смерть в объятиях своей возлюбленной, лучшего конца страстная его душа, вероятно, и не желала.
Жуана вырвалась из его объятий и поспешила в спальню, Филиппо последовал за ней. На маленьком мраморном столике, возле шелковых подушек, стояла склянка с острым, быстродействующим ядом, одной капли которого достаточно было для умерщвления того, кому яд этот попадал на язык. Жуана приберегла его для этой ночи и поставила возле постели; он мог мгновенно умертвить ее и Филиппо и мог минуту наслаждения продлить до бесконечности. Филиппо не должен был знать о существовании яда, она хотела отравить его своим поцелуем. В то время как губы их сольются и он произнесет слова раскаяния -- он встретит смерть и наказание за свою измену.
Мысль, что поцелуй и объятия их будут бесконечными, доставляла ей неизъяснимое наслаждение. Филиппо был ослеплен негой и страстью; расстегнув платье прелестной женщины, он любовался ее божественными формами; обняв ее, последовал он за нею в спальню, чтобы вместе с собой привлечь ее на шелковые подушки, на брачную постель.
Быстро подошла Жуана к мраморному столику, открыла склянку и поднесла ее к губам, потом дико и страстно обняла итальянца. Казалось, в эту минуту она прощалась со всем миром, и только жажда мести всецело овладела ею.
Красивый, шлифованный пузырек выскользнул из ее пальцев и упал на ковер -- Филиппо не обратил на это внимания; он не заметил взгляда прелестной женщины -- взгляда, полного ненависти и жажды мести. Взяв Жуану на руки, он понес ее на шелковые подушки, она снова обняла его и была похожа в эту минуту на Медузу, влекущую на смерть того, на кого она смотрит, кого ласкает и обнимает.
-- Ну, целуй же меня, -- лепетала она сладостно, опускаясь на мягкую постель, -- целуй меня, Филиппо, теперь отдаюсь я тебе навеки!
Пышные ее губы пылали любовью, манили возлюбленного прикоснуться к ним губами, отравиться этим прикосновением и слиться в бесконечном поцелуе.