Евгения пошатнулась. Рамиро видел это, он затрепетал, сердце его готово было разорваться; им овладело страстное желание прижаться к материнской груди. Он стоял напротив той, которая родила его, и, не будучи в силах слушаться другого голоса, кроме голоса природы, он бросился в раскрытые объятия своей матери.
Рамиро рыдал, высокие чувства овладели им.
И Евгения не была уже той гордой, мраморной, честолюбивой императрицей; она была матерью, снова увидевшей своего сына.
Вдруг Рамиро вырвался из ее объятий; воспоминания и сомнения проснулись в нем; слезы застыли на его щеках, лицо покрылось смертельной бледностью.
-- Извините, -- произнес он глухим голосом, -- это место не принадлежит мне! У меня нет матери! Не старайтесь вознаградить меня за то, что я принужден считать недоступным. Я явился сюда по вашему приказанию. Я знал, что вы прислали мне записку без подписи; вы писали ее в минуту скорби, но не забыли, что в подобных письмах нельзя называть себя; не защищайтесь, вы опасались назваться моей матерью, потому что стыдились быть ею! И потому я явился сюда, чтобы навеки проститься с вами.
-- Рамиро, эти слова... эта холодность... ты отворачиваешься от меня! -- сказала Евгения с глубоким отчаянием.
-- Я настолько горд, что не стану признавать своей матерью ту, которая стыдится быть ею! Лучше думать, что ее не существует! -- Голос Рамиро задрожал от волнения. -- Приехав в Париж, я не знал, что именно разлучит нас, разлучит навеки! Между нами лежит преграда, которую никто на свете не может уничтожить.
-- Но, Рамиро, я уничтожу ее, я всемогуща... Рамиро махнул рукой и недоверчиво покачал головой.
-- Только один Бог всемогущ; мы -- простые смертные, похваляющиеся своей немощью! Отпустите меня, это место принадлежит другим.
-- Останься, не уходи, я буду твоей матерью, я сделаю все, чего ты потребуешь!