-- Только не теперь! Нам некогда разговаривать, -- отвечал Олимпио. -- Если вы невинны, то наказание минует вас.
-- Как! Вы хотите предать это дело гласности! Я погибну, я должен буду закрыть свое заведение.
-- Уйдите, уйдите отсюда! -- просила Долорес слабым голосом. -- Все поправится, если только меня возьмут из этого ужасного дома!
-- Слушайте, доктор, -- сказал Олимпио Луазону, который бегал по комнате, ломая руки. -- Сеньора оставит ваш дом, в который она заключена против своей воли! В настоящую минуту я не могу и не хочу решать, соучастник ли вы! Как для вас, так и для самого себя я желаю, чтобы это заключение не повредило здоровью сеньоры! Если она заболеет, то вы будете отвечать за это! Дорогая Долорес! Протяни мне руку, ты свободна! Наконец мне удалось найти и освободить тебя! -- продолжал Олимпио, обращаясь к Долорес, которая с радостным лицом бросилась к нему. -- Теперь мы более не разлучимся! Все горе и страдание прошли!
Долорес не могла отвечать от радости. Бледные щеки ее покрылись румянцем; слабость исчезла.
Пришел Валентине Герцогу удалось скрыться.
Олимпио и маркиз свели Долорес с лестницы к стоящей у подъезда карете, не обратив внимания на Луазона.
-- Я пропал, -- бормотал он, -- кто бы мог ожидать такого несчастья! Несчастный, проклятый день! Теперь мое доброе имя может быть потеряно. Но нет! Нельзя доказать моей вины, -- успокаивал он себя с радостной улыбкой, -- внезапная радость могла возвратить сеньоре рассудок, как это часто случается! И ни один черт не докажет, что она была привезена ко мне здоровой!..
Луазон потирал руки, он успокоился; как бы то ни было, но хорошее вознаграждение за пребывание сеньоры в его доме могло служить ему утешением. К тому же он плохо верил, чтобы Олимпио и Клод могли затеять серьезное дело, так как маркиза была еще в его заведении.
Сторожам и сиделкам, которые шептались, качая головами, он объяснил дело в свою пользу, и они, видя его веселым, как и всегда, поверили ему.