Да, господин Миллер-Мильгаузен, он и выступит с речью.
Эбергард посмотрел внимательно на человека, который вызвался защищать интересы народа, вернее, рабочего класса. Граф отлично сознавал всю тяжесть возложенной на себя Миллер-Мильгаузеном ноши -- ведь для этого нужны недюжинная сила, умение и энергия. Но отвечает ли всему этому самозваный защитник народа?
И чем дольше граф всматривался в умное и хитроватое лицо демагога, тем более он сомневался в его способностях.
Зазвонил колокольчик; возле колонн, поддерживавших галереи, появилось несколько полицейских; голоса смолкли, и оратор взошел на кафедру.
Раздались нестройные рукоплескания, "друг народа" поблагодарил за приветствия и первым делом стал говорить о собственном бескорыстии, потом перешел на произвол аристократов и высокопоставленных чиновников, и, сопровождаемый одобрительными выкриками мастеровых, приступил к обсуждению дела машиниста Лессинга. Из слов Мильгаузена следовало, что интриги одного из сильных мира сего сделали Лессинга нищим, так что уже две недели он не может платить жалованье своим работникам, вследствие чего их семейства не имеют в доме даже куска хлеба.
Этот пример был общеизвестным фактом, и он еще больше разжег толпу, тем более что оратор после каждой фразы восклицал:
-- Положив руку на сердце, скажите, братья, прав ли я?
-- Да! Да! -- раздавались голоса.-- Вот это настоящий защитник!
Эбергард спокойно следил за каждым словом оратора; но лицо его становилось все мрачнее по мере того, как "друг народа", вместо того чтобы наставлять толпу на путь истинный, развивать и образовывать ее, воспользовался случаем с камергером, чтобы показать себя и взбудоражить собравшуюся публику.
Когда, наконец, оратор заключил свою речь словами: "Теснее ряды вокруг вашего вернейшего друга, который говорит сейчас с вами", и они сопровождались криками одобрения, Эбергард подошел к столу и попросил слова.