Жозефине и в голову не приходило украсть что-нибудь, а большая часть остальных воспитанниц постоянно находила возможность во время базара утаить для себя какие-нибудь лакомства. Но эти лицемерки, ставшие такими не без влияния благочестивой начальницы, ловко скрывали от всех свое воровство.
Жозефина же презирала притворство. Она искренне и чистосердечно молилась Богу, когда чувствовала в этом потребность; ее отталкивала фальшь остальных воспитанниц; своим детским сердцем она инстинктивно умела отличать добро от зла.
Она сидела в комнате, где кроме нее жили еще три десятка девочек.
Все они украдкой делили между собой свои лакомства, искали способы понадежней спрятать утаенные от продажи деньги; Жозефина тем временем сидела у окна и смотрела на пожелтевшие деревья во дворе.
Она забыла про свои горести и, вспоминая слова благородного и ласкового господина, тихо улыбалась.
Это чистое, одухотворенное детское лицо могло бы послужить моделью для живописца, желающего изобразить надежду.
Ее белокурые волосы ниспадали на плечи, голубые глаза блуждали по ветвям деревьев; она сняла с голубого корсажа шейный платок; щеки ее были покрыты нежным румянцем, крошечный ротик еще не сформировался, так же как и многообещающий бюст.
Мысли ее в эту минуту были далеко от воспитательного дома, ее "отчего дома", где она провела так много тяжелых дней и вытерпела так много незаслуженных наказаний и упреков.
Но все напасти она переносила с таким спокойствием и покорностью, какие трудно было ожидать от девочки-подростка; чистая совесть и вера в Бога давали ей силы на все.
Начальница же и ее помощницы называли это упрямством и становились все злее и нетерпимее к бедной Жозефине. Она находила себе утешение в том, что летом, во время прогулок, собирала у обочин дорог цветы -- такие же одинокие и покинутые, казалось ей, как и она сама,-- срисовывала их на бумагу, а затем раскрашивала.