Страшное проклятие фанатика-инквизитора было заглушено криком ненависти рассвирепевшего народа.
-- Делай свое дело, палач! -- сказал судья. Вермудес снова подымает сверкающую секиру, которую перед тем опустил перед собой.
Антонио со злостью и ненавистью увидал, что народ не слушается его и что он не в состоянии вырвать Мерино из рук палача. Со страшным проклятием, шатаясь, спустился он по ступеням. Толпа, торжествуя, закричала ему вслед.
Вермудес взглянул на свою неподвижную, безгласную жертву, но ведь ему нельзя рассуждать или колебаться, он обязан исполнить приговор, который предъявили ему за подписью и печатью. На его строгом, холодном лице не видно сострадания.
-- Смерть лицемерному монаху! Мерино должен быть казнен! -- гудело в толпе, а великий инквизитор, удаляясь между двумя рядами алебардистов, подвергался опасности быть схваченным и убитым угрожающей толпой, простиравшей уже к нему свои тяжеловесные кулаки.
Вермудес еще раз обвел вокруг себя глазами, он все выжидал, не произнесет ли какой-нибудь священник напутственного, утешительного слова умирающему грешнику. Никто не шевельнулся. Тогда громким и строгим голосом он произнес:
-- Господи помилуй и спаси его!
Палач поднял секиру -- она блеснула в воздухе, почти беззвучно отделив голову от туловища, и застряла в своей жертве. Не показалось ни капли крови, теперь только Вермудес убедился, что казнил мертвеца.
Но мадридский палач привык к подобным зрелищам, ведь недаром отец учил сына своему страшному ремеслу.
Голова Мерино далеко покатилась по черному сукну. Вермудес, как всегда, обтер свою секиру и, нашептывая короткую молитву, спрятал в красный футляр. Барабанный бой раздался снова; судьи, присутствовавшие при этой потрясающей казни, сошли опять по ступеням, палач последовал за ними, а помощники его отвязали от плахи тело Мерино. Когда же, при барабанном бое, войска удалились с площади, помощники потащили тело умершего к своей колеснице.