Энрика, замирая от волнения, вопросительно взглянула на Рамиро. Ей хотелось спросить его о Франциско. Как ни тяжело ей было произнести эти слова, она все-таки хотела узнать, в Мадриде ли он. Энрика не могла появляться на улицах Мадрида, не подвергаясь опасности быть схваченной сыщиками Санта Мадре, и не хотела тревожить Франциско, который, возможно, уже забыл ее или стыдится их прежних отношений.
-- Хотя ты и обедал за королевским столом, -- сказала Жуана, -- все-таки не смеешь отказаться быть нашим гостем.
-- С удовольствием, милая тетя! -- проговорил Рамиро, улыбаясь радушным словам, которые давно не приходилось ему слышать, -- я попробую твоего пучеро, ты всегда была на это мастерица.
-- О, льстец! Смотрите, он думает этим искупить свою вину!
Вскоре они сидели в маленькой, но уютной комнате, убранство которой свидетельствовало о заботливой женской руке. На подоконниках маленьких окон, украшенных красивыми, собственной работы занавесками, стояли горшки с цветами. В углу комнаты находилась маленькая андалузская прялка с незаконченной работой.
Рамиро рассказал женщинам, что случилось с ним за последнее время. Когда он передал разговор с императрицей Евгенией, которая просила его считать ее своей матерью, по щекам доброй Жуаны покатились слезы.
-- О, как это прекрасно, милый Рамиро, -- беспрестанно повторяла она, -- как я благодарю Пресвятую Деву за то, что ты счастлив. Милая императрица! И, конечно, она прекрасна, у нее ангельское лицо.
-- Да, она так красива и добра, что я обожаю ее, -- продолжал Рамиро и поведал далее, что императрица просила его остаться в Париже и подарила развалины замка с окрестностями.
-- Значит, мы твои жильцы! -- засмеялась Жуана. -- О добрая донна Евгения! Какой радостный для меня день! Пойдем, Мария, подадим закуску господину графу.
Энрика осталась наедине с Рамиро.