Салюстиан уже хотел подойти к непонятной красной маске, как вдруг услышал неприятный хриплый смех, и с ужасом вспомнил монаха в парке Фонтенбло. Он хотел побежать вслед за ним, но маска уже исчезла в толпе. Олоцага был почти уверен, *гго этот Мефистофель и есть тот самый монах, подслушивавший его в парке. Разговаривая с молодым князем, он пытался подавить в себе неприятное впечатление, произведенное отвратительной маской, и не мог сдержать улыбки, узнав в маленькой гречанке графиню де Салиньон, хотя она отнекивалась и отрицательно качала головой, когда он нарисовал на ладони ее маленькой руки букву С.
-- Это непростительно, прекрасная маска, -- шутил он, -- это преступление, которого не простят боги этого бала. Я нарисовал на твоей ладони первую букву фамилии, а ты отрицательно качаешь головкой.
-- Какому же наказанию подвергнут меня боги за это преступление? -- спросила очаровательная гречанка.
-- Преступление искупится только десятью поцелуями.
-- О гордый дож, какой ужасный приговор!
-- Нет тебе пощады, нет снисхождения! Если ты признаешься, очаровательная гречанка, я уменьшу наказание наполовину, если же нет...
-- Кто же, по-твоему, должен решить наш спор?
-- Приподними немного маску, -- продолжал дон Олоцага, -- я убежден, что не ошибся.
-- Какое же наказание ожидает тебя, если ошибешься?
-- То же самое. Дожи справедливы. Если ты невиновна, то имеешь право потребовать от меня те же десять поцелуев!