-- Аллах! -- вскричала она несколько раз. -- Кровь, ничего, кроме крови! Уста мои не хотят рассказывать тебе твою судьбу, благородный бей, я боюсь твоего гнева!
-- Неужели ты думаешь, что твои слова пугают меня? -- спросил Гассан презрительным тоном. -- Я могу все выслушать, говори же, старуха!
-- Ужас и страх! -- вскричала ворожея. -- Таких знаков и линий я никогда еще не видывала, а я видела тысячи тысяч рук! О, господин, господин, берегись летних дней года, когда ты увидишь светлейшего принца в опасности! Берегись иностранного конака! Кровь и опять кровь. Кровь, которую ты прольешь, пристанет к твоим рукам! Жажда мести и ненависть толкнут тебя на ужасное дело, о котором будут все рассказывать. Страшно и ужасно это дело: никогда еще ничего подобного не случалось! Но так же ужасно будет и наказание, которое постигнет тебя, и ты сам явишься встретить смерть с улыбкой на устах. Аллах! Аллах! -- снова воскликнула старая ворожея и протянула руки к небу, -- Ужас и страх! Язык мой немеет!
-- Кончай, старуха, -- приказал Гассан строго, почти мрачно, -- что бы ни было, я не буду мстить тебе за твои пророческие слова!
-- Я не виновата в твоей судьбе, я говорю только то, что написано на линиях твоей руки, и ничего более того, что тебе определено и предначертано! Ты за твое дело примешь ужасную смерть, благородный бей и воспитатель, -- будет воздвигнута виселица и...
-- Ужасно... Довольно! -- воскликнул принц Юссуф. -- Пойдем, дорогой мой Гассан-бей, не будем слушать дальше слова колдуньи!
Гассан пристально и мрачно взглянул на старуху, ее слова глубоко врезались в его душу, однако он презрительно махнул рукой.
-- Иди, безумная! -- приказал он, указав на решетчатые ворота. -- Каких только жалких слов ты не наговорила!
Старая Кадиджа повернулась и в вечерних сумерках оставила парк Беглербега.
Юссуф и Гассан в молчании возвращались через покрытые уже густой мглой аллеи во дворец, тут принц упал на грудь Гассана.