Тот уже освоился с царившим в камере смешением темноты и бледного лунного света и направился к Реции, к прекрасной жертве своей страсти!
На этот раз она была в его власти! Когда же он протянул руки, чтобы обнять ее, маленький принц, как будто бы бессознательное побуждение защитить свою благодетельницу сразу заглушило в нем страх, бросился на грека и попробовал оттолкнуть его своими маленькими ручками, затем вцепился, как репейник, в руку Лаццаро, который, хотя его и не смутило это препятствие, все же пробовал освободиться от него.
Он отбросил от себя мальчика с такой силой, что тот, не пикнув, повалился, как сноп, и остался лежать у стены.
Как разъяренная львица, детенышу которой угрожает враг, с отчаянной силой бросается на него, так набросилась Реция на грека.
-- Презренный! Если ты преследуешь меня, то, по крайней мере, пощади ребенка, что тебе сделал этот мальчик? -- воскликнула она. -- Зачем ты и здесь не оставляешь пас в покое?
-- Чтобы владеть тобой, чтобы назвать тебя своей, прекрасная Реция! -- отвечал Лаццаро. -- Ты будешь моей!
-- Прочь от меня, негодяй! Никогда, никогда рука твоя не коснется меня! Я так глубоко ненавижу и презираю тебя, что соглашусь скорее умереть, чем принадлежать тебе! Убей меня -- я хочу живая или мертвая остаться верной женой Сади.
Адский хохот был ответом на ее восторженные слова.
-- Ты одумаешься, прекрасная Реция! -- воскликнул он.
-- Зачем ударил ты мальчика, презренный! Мой бедный, милый Саладин!