Первое время часто по ночам, когда он покоился на мягких подушках, когда блеск и свет гасли вокруг и безмолвие ночи окружало его, в воображении его рисовался прекрасный образ Реции, слышался ее нежный голос, называвший его по имени. Он вскакивал с постели, и имя Реции замирало у него на устах.
Утром же образ ее бледнел перед хлопотами во дворцах, перед просьбами бедных просителей, которым покровительствовал Сади, перед отношениями с визирями и министрами, перед блеском трона, к ступеням которого он мог приблизиться. Потом исчезал образ, терялось воспоминание, внутренний голос, напоминавший ему о Реции, был заглушен суетой мира, жаждой подвигов.
Упоенным взорам молодого паши представлялось блестящее светило трона, заманчивая высота, и он чувствовал, что здесь найдется для него столько дел, сколько едва он мог вынести. Он чувствовал, что здесь при таком высоком положении необходимо честное сердце, бьющееся для блага народа и султана. И на нем лежала обязанность занять это место, которого недоставало при дворе, и выполнить все связанные с ним обязанности.
Через несколько дней после праздника султана Гассан и Сади встретились в Беглербеге.
-- Очень рад, что встретил тебя, -- сказал Гассан, входя вместе с Сади в пустую комнату по соседству с кабинетом султана.
-- Ты хочешь что-нибудь передать мне?
-- Предостеречь тебя, -- отвечал Гассан.
-- Предостеречь? И какой у тебя торжественный вид!
-- Это потому, что мое предостережение очень важно.
-- Относительно кого же намерен ты предостерегать меня, Гассан?