Там они расстались.
Мансур-эфенди, торжествуя, вернулся в башню Мудрецов, а Гуссейн-Авни-паша в своем экипаже поехал в город, который все еще утопал в море света, уныние и неудовольствие толпы были заглушены блеском праздника.
II. Предатель
Между тем Сади так сильно возвысился в милости не только у великого визиря, по и у султана, что уже причислялся к визирям, не имея еще в действительности этого титула. Сильное, непреодолимое желание подниматься все выше и выше по пути к славе наполняло его душу, и в сердце его не было другой мысли, как только сделаться необходимым султану.
Но великодушие Сади побуждало его, кроме того, преследовать еще и другую цель -- облегчить бедствия народа! Махмуд-паша, великий визирь, нисколько не заботился о том, что положение низших классов во всем государстве с каждым днем становилось все ужаснее, его занимали только свои дипломатические планы, о внутренних же делах государства он очень мало беспокоился и менее всего думал о бедах несчастного народа.
Сади счел задачей своей жизни внять страданиям народа, он хотел воспользоваться своим высоким положением не для своего личного обогащения, как это делало большинство других сановников, а для облегчения жизни народа.
Эти стремления возбуждали в высших кругах чиновников только затаенный смех, а муширы и советники шептали друг другу, что эти человеколюбивые стремления молодого паши скоро кончатся. Другие же полагали, что он должен питать слишком смелые замыслы на будущее, стремясь сделаться любимцем народа, и что это легко может ему удаться, так как вместе с рукой принцессы ему достанутся несметные богатства.
Новый визирь Рашид-паша, а также Гуссейн-Авни-паша выказывали ему большое расположение, и Сади был слишком доверчив, чтобы видеть за этим еще что-нибудь, кроме желания подружиться с ним.
Сади сам был чужд всякого лукавства. Его исполненная благородных планов и стремлений душа, его жаждущий великих подвигов ум и в других не подозревал ничего дурного, а потому он чистосердечно и с радостью примкнул к новым друзьям.
То, что он в этом бурном порывистом стремлении к славе и почестям забыл Рецию, что бледный образ ее являлся ему только во сне, -- виной этому было проснувшееся в нем честолюбие, которое заглушало все остальные чувства, но все-таки не могло уничтожить его благородства и великодушия.