Среди боевых петухов любимец Абдула-Азиса спесивее всех своих соплеменников носил орден Османие, не оскорбляя людей, владевших этим орденом, между прочим, дипломатов и министров, которые с тем же орденом важно поднимались по большой лестнице, ведущей в аудиенц-зал Долма-Бахче.
21-го числа месяца Джемади-эль-Ауваль{Пятый месяц у магометан.} в Константинополе ежегодно совершалось празднество в честь восшествия на престол султана Абдула-Азиса-хана.
Иностранный западный путешественник, посетивший город калифов, чтобы еще раз взглянуть на угасающий блеск бывшей мировой державы, странно чувствует себя среди торжественной вакханалии, по-видимому, предназначенной для того, чтобы заглушить вопли бедствующего народа, -- и задумчивость охватывает его душу.
Наступил знойный летний вечер, за которым внезапно следует ночь. Тогда восточный семихолмовый город (как называют Константинополь в противоположность Риму) заливается морем света, волны которого отливают пурпуром. Необозримые потоки пламени бледно-розовыми полосами обрисовывают на темном небесном своде части города, мечети, дворцы, села и даже безмолвные кладбища. Словно огненные волшебные корабли, скользят суда по спокойному морю, похожему на расплавленную бронзу... Вот прекрасный сон, на несколько часов разгоняющий ужасную действительность.
Местами расставлены по улицам отряды пехоты и кавалерии, последние, однако, отдыхают от продолжительной праздничной службы, покинув своих роскошных коней, взад и вперед разгуливая по улицам. Отряды эти занимают постоянно только одну сторону улицы, другая же предоставляется публике.
И какая пестрая картина представляется здесь взору: никто, будь это даже еврей, или суннит, или измаилит, или месидей{Еврейская секта.} -- никто не захотел бы упустить удобную минуту лицом к лицу увидеть султана, "тень Аллаха" на земле. Большинство европейцев избирают для своих прогулок главную улицу Галаты, большой мост и площадь перед Исла-Джами в Стамбуле. Выше к "Высокой Порте", к стенам сераля, теснятся типичные фигуры магометан, модничают разодетые турки в своих исполинских, закрывающих все лицо головных уборах. У ворот сераля, на насыпях песка и камня развалившихся зданий, сидит толпа мусульманских женщин, с часу на час ожидающих появления "земного светила", -- большеголового турецкого повелителя, лицо которого освещено хотя и усталой, но исполненной сознания собственного достоинства улыбкой. Конечно, его величие лучезарно, но блеск алмазов и других драгоценностей, сияя на обыкновенных смертных, не дает теплоты.
Этот праздник султана должен был напоминать жителям турецкой столицы древний блеск и величие престола и в то же время разжигать религиозную вражду к гяурам.
Но могущество турецкой империи, перед которым некогда трепетала половина Европы, потеряло свою силу. Двести лет тому назад тогдашний султан объявил войну немецкому императору в следующем послании:
"Мы, Волки-ханы, милостью Великого Аллаха на небе, и я, величайший державный властелин, отрада и спасение турок и язычников и губитель христианства..." -- это было вступлением, затем следовало само объявление войны, и в заключение говорилось: "А потому ты должен ожидать, что мы в скором времени осадим и займем своими силами всю Германию, нашу империю, не желая держать у себя тебя и твоего брата Карла".
Теперь турецкая империя уже не та. Хотя великий визирь и мог еще использовать тот же язык в своем указе, но ему недоставало силы для того, чтобы тотчас же выполнить его.