С пеной у рта бросился Алабасса на своего противника, однако ему не удалось ранить его. Старик снова далеко отбросил его от себя и на этот раз с такой ужасной силой, что вызвал всеобщее удивление и на минуту возвысился в глазах толпы.
В первый раз видели они старика, обладавшего такой силой, этого никто не ожидал от него и теперь просто не верил своим глазам. Такой поворот дел невольно вызвал у всех крики удивления, и почти казалось, что благосклонность толпы перешла теперь на сторону человека, который имел еще такую громадную силу в своих сухих старческих руках.
Но Алабасса вовсе не хотел признать себя побежденным, хотя при падении и вывихнул левую руку. Он вскочил как ни в чем не бывало. В правой руке при свете спускавшейся с потолка лампы сверкнул кинжал. Скрежеща зубами, как олицетворение безумной злобы, бросился он в третий раз на старика.
На этот раз нападение обошлось ему гораздо дороже.
Терпение старика, казалось, истощилось. Не ожидая нового удара, он ударил Алабассу по лицу.
Кровь хлынула у того изо рта и из носа, он зашатался: с такой ужасной силой поразил его меткий удар укротителя змей.
Но тому хотелось положить конец борьбе. Второй меткий удар кулака лишил чувств приспешника Мансура. Затем Абунеца вырвал у побежденного врага кинжал.
Словно мертвец, лежал Алабасса на полу, а Абунеца с мрачным видом стоял над ним, как победитель, над побежденным. В его власти был этот человек, жалкое орудие Мансура. Ему оставалось только убить негодяя, вонзив ему в сердце кинжал.
Но укротитель змей считал унизительным для себя убивать сраженного, лежащего у ног врага, и он с отвращением отбросил от себя кинжал.
В эту самую минуту один из вождей повстанцев встал из-за стола. На улице, перед шинком, поднялся страшный шум, с каждой минутой принимавший все большие и большие размеры.