Но Елизавета встала и пошла; Казначейша взглянула на меня, какъ будто бы съ состраданіемъ; кажется, она должна быть добрая, чувствительная женщина!
Заиграли горленку; недоставало пары. Скупаловъ, не спрашивая даже моего согласія, взялъ меня за руку, подвелъ къ женѣ и принудилъ ее идти со мною. Она кинула на него взоръ, въ которомъ изображались и сожалѣніе и упрекъ.-- Извѣстна ли тебѣ горленка? Это родъ мазурки, частый особый вальсъ, въ которомъ находишься отъ дамы въ самомъ близкомъ разстояніи, придаетъ ей особую прелесть. Что чувствовалъ я, когда глаза мои могли безпрепятственно останавливаться на ангельскомъ ея лицѣ! Ея взоры были потуплены, но частый румянецъ, волненіе груди біеніе сердца, котораго я могъ почти считать удары, все показывало въ ней особенное замѣшательство; и я былъ столько жестокъ, что старался еще его умножить! Но горленка кончилась, и очарованіе исчезло.
Послѣ сей горленки какъ могъ я вмѣшаться въ удовольствія, которыя безъ Елизаветы тяготили бы меня; я сидѣлъ въ углу, и радуясь, что никто меня не замѣчаетъ, воспоминалъ ощущенныя удовольствія. Вдругъ повалилъ народъ къ воротамъ; раздался выстрѣлъ, и всѣ побѣжали къ окнамъ: зажгли фейерверкъ. Елизавета стояла одна съ Казначейшею; я подошелъ къ нимъ, Елизавета, казалось, со вниманіемъ смотрѣла на блескъ играющихъ огней -- а я -- я разсматривалъ ея прелести. Она по видимому меня не замѣчала, но стараніе, съ которымъ внезапно завернулась въ свою шаль, доказало мнѣ, что мое вниманіе было для нее не потеряно, Я хотѣлъ говорить съ нею, но слова замирали на языкѣ моемъ. Казначейша скоро завела разговоръ, и умѣла вмѣшать въ него Елизавету. Я напомнилъ ей объ ея свадьбѣ; даже вырвалось у меня нѣсколько словъ, которыя показывали участіе, мною въ ея судьбѣ принимаемое; но она молчала; вздохнула, но такъ тихо, такъ тихо, что одно движеніе груди измѣнило ей. Фейерверкъ кончился -- и я, къ счастію, не все сказалъ!
Ужинъ былъ готовъ; всѣ занимаютъ мѣста свои и, какъ ведется у насъ, женщины на одномъ концѣ, мущины на другомъ. Я сидѣлъ противъ Елизаветы -- но Скупаловъ былъ возлѣ меня; я долженъ былъ слушать его, отвѣчать ему, и хотя онъ крайне былъ мнѣ досаденъ, но въ сердцѣ своемъ я находилъ тайное желаніе нравиться ему, даже привязать его къ себѣ.-- Столъ кончился, и заиграли Polonaise sautante; Елизавета согласилась идти со мной; старики разрѣзвились, и началась бѣготнія по комнатамъ. Я никогда не забуду этаго полонеза!...
Но былъ уже 3-й насъ, а вечеръ, казалось, еще не начинался. Поднялась вьюга, и Скупаловъ предложилъ мнѣ у себя ночевать; но могъ ли я рѣшиться провести ночи въ томъ мѣстѣ, гдѣ Елизавета обитала не со мной! Скупаловъ позвалъ ее, повелъ къ санямъ и всѣ радости мои исчезли и остались со мною ревность и отчаяніе!
Не знаю, какъ очутился я въ своихъ обшивняхъ; снѣгъ валился охлопками; мы пропутались до свѣта, но я ничего не чувствовалъ.......
Изъ словъ моихъ ты заключишь, что я уже погибъ, что я уже вознамѣрился погубить и Елизавету, но крайней мѣрѣ постараюсь ее увидѣть? Но нѣтъ, другъ мой, думай лучше обо мнѣ. Снова приношу обѣтъ не искать съ нею встрѣтиться, убѣгать даже всѣхъ случаевъ, которые могли бы меня съ нею сблизить. Пусть меня постигнеть небесное проклятіе, если я возымѣю мысль соблазнить Елизавету!
Прощай, любезный другъ! Пожалѣй о моемъ отчаяніи, но надѣйся на мою твердость.
ПИСЬМО LIV.
Отъ Анфисы Патрикеевны Гладкобраловой къ Анисьѣ Киріаковнѣ Тресчалкиной.