Но найду ли я еще въ унылой душѣ моей какую нибудь способность, кромѣ способности любить? найду ли въ сердцѣ какое нибудь желаніе, кромѣ тѣхъ, которыя запрещено мнѣ питать?-- Но ты велишь, и я иду -- иду, чтобы повиноваться тебѣ, а не служить людямъ, потому что я уже умеръ для людей!
И такъ прости, навѣкъ!-- И ты, жестокая, не устрашилась начертать сіи ужасныя слова? и ты не содрогнулась, когда навѣкъ изгнала отъ себя ь и жить еще велѣла!
Прости, прости до лучшаго міра! Если не здѣсь, то тамъ увидимся съ тобою!
А. Любосердовъ.
ПИСЬМО LXXIV.
Отъ Елены Дмитріевны Храбриной къ Графинѣ Екатеринѣ Александровнѣ Тихомировой.
Уѣздный городъ *** .......
Наконецъ разстались сіи несчастные, достойные одинъ другаго, но разлучаемые неумолимою судьбою! Не льзя было смотрѣть на нихъ безъ слезъ, и сколько вамъ ни извѣстна строгость правилъ моихъ на счетъ всякой страсти, разрушающей порядокъ общественный, но часто, въ глубинѣ сердца, извиняла я невольно чувства сихъ добродѣтельныхъ несчастливцевъ.
Прибытіе оператора нѣсколько успокоило насъ на счетъ жизни Любосердова; черезъ два дни онъ былъ уже внѣ опасности, и скоро выздоровленіе его содѣлалось несомнѣннымъ. Трудно было бы описать восхищеніе Елизаветы Сергѣевны; но чѣмъ болѣе оправлялся Любосердовъ, тѣмъ осторожнѣе становилась она въ своихъ поступкахъ, и хотя и продолжала еще сидѣть надъ нимъ, но находила уже время заниматься и другими.
Вчера Любосердовъ всталъ въ первый разъ; онъ былъ очень веселъ, и Елизавета Сергѣевна, казалось, раздѣляла его удовольствіе; но часто слезы невольно навертывались у ней на глазахъ, и глубокая горесть проникала сквозь принужденную веселость; къ вечеру она осталась на минуту одна съ Любосердовымъ; потомъ вышла, кинулась ко мнѣ на шею, и со слезами воскликнула: теперь все кончено, -- мы разстались навѣкъ!