-- Да смотрите же, Маша, не забудь пригласить и нашего молодого "сосѣда либерала". Терпѣть я его не могу, но онъ мнѣ необходимъ: во-первыхъ, онъ родственникъ его п--ства; а во-вторыхъ, сотрудникъ какихъ то журналовъ -- опасный человѣкъ.
Дверь растворилась -- и въ комнату вторично взошелъ объѣздчикъ. По въ этотъ разъ въ его физіономіи не было уже прежней торжественности. Онъ торопливо донесъ, что у почтовой дороги стоитъ валка чумаковъ, что она не хочетъ платить денегъ за выпасъ скота, что "бунтуются, дерется и побили на смерть прикащика".
Андрей Ивановичъ не вытерпѣлъ: "сѣдлать коня и взять топоръ. Живѣй"!
Минутъ десять спустя, Андрей Ивановичъ, съ людьми, уже мчался по направленію къ почтовой дорогѣ. Пріѣхавъ на мѣсто происшествія, онъ засталъ своего прикащика -- вовсе не мертвымъ, а перебранивающимся хроматическою бранью съ чумаками. Чумаки рѣшительно отказывались отъ платежа: такого упорнаго сопротивленія Андрей Ивановичъ никакъ отъ нихъ не ожидалъ. Схвативъ топоръ и подбѣжавъ къ одному изъ чумацкихъ возовъ, онъ принялся съ озартомъ рубить колеса. Но въ это же самое время, надъ самымъ его ухомъ раздался почтовый звонокъ: огромный дормезъ, шестирикомъ, промчался мимо, а изъ дормеза, улыбаясь, вѣжливо кланялись Андрею Ивановичу -- его п--ство и "сосѣдъ-либералъ".
Андрей Ивановичъ остолбенѣлъ.
Блѣдный, съ топоромъ въ рукахъ, посмотрѣлъ онъ вслѣдъ удалявшемуся дормезу. Надежда быть предводителемъ, а тамъ получить и орденъ -- рухнулась сама собою: его п--ство могъ убѣдиться теперь на яву, что Андрей Ивановичъ -- отсталый человѣкъ.-- "А все это вы, архибестіи, обратился онъ къ чумакамъ,-- каторжный вы народъ, грабители. Жилы тяните изъ тѣла. Вамъ бы головы рубить, а не колеса"! Андрей Ивановичъ посмотрѣлъ еще разъ въ даль.... Дормеза уже не было, а передъ нимъ растилась необозримая степь; легкія весеннія облака тихо плавали но голубому небу, бросая по степи подвижную тѣнь; теплый вѣтерокъ пробѣгалъ по верхушкамъ травы, нашептывая Андрей Ивановичу о давно быломъ и невозвратномъ времени. Чувство одиночества сжало его сердце: ему показалось, что онъ уже лишній человѣкъ на свѣтѣ, что его чуждаются новые люди; ему непонятны ни ихъ желанія, ни интересы; даже старые товарищи, вмѣсто прежняго радушнаго откровенія, сдѣлались какъ-то натянуты: они скрываютъ свои убѣжденія, свой образъ мыслей, и поютъ уже на иной, фальшивый тонъ. Андрею Ивановичу показалось тѣсно на свѣтѣ....
-- Я -- просто старая декорація въ новомъ представленіи.... нуль, ничто. Даже спокойно пообѣдать не дадутъ, -- обратился онъ снова къ чумакамъ. Чрезъ этихъ чертей нельзя будетъ даже въ глаза спокойно взглянуть; сосѣди, гости -- на смѣхъ подымутъ; его п--ство.... Ахъ вы архибестіи! Руби-жъ имъ колеса....
Утро. Въ помѣщичьемъ домѣ Андрея Ивановича Старожилова всѣ почивали мирнымъ сномъ; только камердинеръ пріѣхавшаго вчера генерала, да слуга Старожилова Иванъ -- не спали: они занимались чтеніемъ. Иванъ, подражая голосу мѣстнаго дьячка, читалъ изъ какой то старой засаленной книги, кожаной переплетъ который покоробился отъ времени и очень походилъ на покоробившееся лицо самаго чтеца, а камердинеръ, скрестивъ руки и важно разсѣвшись на стулѣ, какъ расписанный франтъ на вывѣски цирюльника -- внимательно слушалъ чтеца. Иванъ продолжалъ читать: "...а не-невѣрные и... и поганые турки ко-козлогласили, аріане-же нечестивые плясали какъ ско-скоморохи... и сіе же видѣхомъ... о томъ мы грѣшные ди-дивихомс..."
-- Пшш... тише! экъ разорался, произнесъ шопотомъ вошедшій на цыпочкахъ помѣщикъ Старожиловъ. "Ну что? обратился онъ къ камердинеру, ихъ п--ство почиваютъ"?
-- Почиваютъ-съ.