-- Пшш... послушай Иванушка, скажи ты дворнику, чтобы онъ непремѣнно убилъ сову: эта подлая птица мнѣ днемъ и ночью не даетъ покоя своими погребальными симфоніями... три года подъ окнами, ежедневно, смерть накликиваетъ... Какъ убьетъ, такъ сейчасъ-же прибить ее въ конюшнѣ надъ арабчикомъ: пусть домовой потѣшится. Да покрѣпче ее, бестію!... Скажи -- на водку получишь. Вчера дворникъ овечью шкуру на шапку просилъ -- и ту получитъ, какъ только убьетъ сову... Тутъ болѣзнь одолѣваетъ, исхудалъ такъ, что кажется солнце и луна сквозь ребра просвѣчиваютъ, а она, подлая, еще смерть призываетъ... Такъ, Иванушка, я боленъ, очень даже боленъ... таю какъ воскъ; здоровье мое -- какъ соломенка: отъ малѣйшаго дуновенія сломается. Всѣ полагаютъ, что я здоровъ, никто не вѣритъ моей болѣзни... ужъ сколько разъ я тебѣ твержу, что я боленъ, но и этого даже мало. Если мнѣ легче не станетъ,-- я напишу духовную.
-- О-о, охъ, Андрей Ивановичъ, простоналъ жалобно Иванъ.
-- Охать не можешь, а ты, Иванушка, приготовь мнѣ лучше позавтракать, да и самоваръ наставь. А что, попадьѣ лучше?
-- Ночью изволила Богу душу отдать.
-- Какъ? такъ она...
-- Умерли-съ.
-- Гмъ, гмъ... Можетъ быть, и я скоро за ней послѣдую, Иванушка... шутить нечего. А что, не правда ли, я сегодня блѣденъ, глаза мутны, губы посинѣли?
-- Точно такъ-съ, не прикажите ли малиноваго чаю приготовить?
-- Нѣтъ, Иванушка, лучше скорѣе позавтракать чего нибудь.
-- Слушаюсь-съ, произнесъ громко Иванъ.