-- Ну, такъ гайда, хлопцы! крикнулъ сиплымъ голосомъ бурлацкій батько, садясь на свою кляченку -- и вся толпа, за исключеніемъ сорока душъ, подъ предводительствомъ Фильки -- молча отправилась въ путь по дорогѣ, ведущей мимо Макотерца и старой мельницы, гдѣ, но народному преданію, черти балуются и по ночамъ табакъ трутъ. Остальная же толпа, низко поклонившись на всѣ четыре стороны, быстро направилась къ морю, съ намѣреніемъ поскорѣе завладѣть чуприновскими лодками.
III.
На обросшемъ бурьяномъ и колючими растеніями курганѣ, среди широкой и необозримой степи, стоялъ, опираясь на длинную и толстую дубинку, половодъ Трибратъ; теплый и сухой вѣтеръ разметывалъ его бороду и густые голоса. Вокругъ кургана, въ живописныхъ группахъ, паслось огромное стадо рогатаго скота. Рослые и тучные волы жевали и щипали траву: а между ними, гонимыя вѣтромъ, прыгали бочкомъ сороки. Огромныя мохнатыя собаки лежали на скатѣ кургана у небольшой двуколесной будки, на которой были раскинута кожа павшаго вола. Съ высоты кургана виднѣлась пѣнистая полоса моря и устье широкой и безбрежной рѣки, окаймленной мѣстами густымъ камышомъ, въ которомъ постоянно раздавались плескотня и крики дикихъ гусей и утокъ. Длинная и узкая песчаная коса далеко вдавалась въ рѣку. Оконечность этой косы окружали обыкновенно цѣлыя тучи морскихъ чаекъ и баклановъ, а еще дальше -- плавно скользили лебеди, оставляя за собой длинный и серебристый слѣдъ.
Но Трибратъ не любовался этой ему привычной картиной природы, а пристально глядѣлъ на горизонтъ, гдѣ довольно отчетливо обрисовывалась толпа, повидимому, спѣшившая къ кургану. Поставивъ на огонь треножникъ съ небольшимъ котелкомъ, Трибратъ посмотрѣлъ на солнце, на воловъ и опершись на свою дубинку, снова началъ всматриваться въ толпу.
Трибратъ былъ весь кожаный, т. е. на немъ были кожаная куртка, такіе же штаны и широкій поясъ, украшенный мѣдными пуговицами разныхъ формъ и величинъ. На поясѣ висѣли ножикъ, трубка, кожаный кисетъ и нѣсколько небольшихъ кисетиковъ съ синимъ камнемъ, селитрой и другими медикаментами, предназначенными для леченія скота. Сверхъ куртки была наброшена сѣрая свита съ огромной на спинѣ торбой, въ которой обыкновенно хранились мѣховая шапка и ржаной хлѣбъ. Голова же и загорѣлая, волосами обросшая, грудь его -- были всегда открыты, не смотря ни на какую погоду. Онъ былъ безъ рода и племени. Откуда, кто онъ -- этого никто не зналъ, да и никто его въ степяхъ объ этомъ и не спрашивалъ. Старъ и младъ знали о Трибратѣ лишь только то, что онъ ужъ болѣе сорока лѣтъ служитъ воловодомъ -- и что во все это время его можно было видѣть на одномъ изъ многочисленныхъ кургановъ, одинокимъ, среди глухой и мертвой степи. Разъ только въ мѣсяцъ онъ приходилъ въ деревню за съѣстными припасами, сопровождаемый своими мохнатыми собакаки съ поджатыми хвостами и волчьей походкой.
Толпа поспѣшно приближалась къ кургану: это были бѣглые бурлаки.
-- Здорово, дядько Трибратъ, раздались нѣсколько мужскихъ и женскихъ голосовъ.
-- Здорово отвѣчалъ Трибратъ, не перемѣняя своего мѣста и положенія. А куда?
-- За нами погоня, отвѣчалъ Филька, устало бросаясь на скатъ кургана. Этому предмету послѣдовали и остальные бурлаки.
-- Да вотъ они и скачутъ!