-- Дайте намъ инструкціи...
-- Къ чорту! Какія тамъ инструкціи! напустился Горбатовъ на Будакова; всѣ вы только и расчитываете на меня, а сами ничего не дѣлаете... И все я, я -- никто больше! Я воюй съ ними, я отвѣчай своими скирдами и крышами, ну а вы что?... Чѣмъ вы защищаете себя отъ нихъ?... Розгами, арапниками?... Нѣтъ, батюшка, эти средства хороши только для институтокъ, а не для бурлаковъ; съ этимъ далеко не уѣдешь!... Не знаю, что было-бы съ уѣздомъ, если-бъ не стало меня.
Горбатовъ былъ твердо убѣжденъ, что безъ него уѣздъ не просуществовалъ бы и одного дня. Это самообольщеніе Петра Петровича напоминаетъ намъ исторію однаго шута, который никакъ не могъ умереть, такъ какъ онъ твердо былъ убѣжденъ, что святая римско католическая церковь не можетъ существовать, если онъ перестанетъ говорить о ней. Онъ успокоился лишь только тогда, когда къ нему привели другаго шута, которому онъ торжественно передалъ свое шутовское званіе, вручивъ преемнику пеструю мантію и дурацкій колпакъ съ колокольчиками, строго завѣщавъ постоянно говорить о римско католической церкви. Послѣ этой церемоніи, шутъ скончался съ спокойною совѣстью.
Пріѣхавъ домой, Горбатовъ гордо вошелъ въ свой кабинетъ и молча сѣлъ за письменный столъ. Когда Петръ Петровичъ былъ не въ духѣ или раздраженъ, то онъ принималъ тогда обыкновенно какую-то феодальную, средневѣковую осанку и такую-же походку, вѣрно подмѣченныя имъ у героя какой-то драмы, сыгранной съ большимъ успѣхомъ на губернской сценѣ во время "выборовъ".
Написавъ и запечатавъ письмо, Горбатовъ тотчасьже отправилъ его въ становую квартиру; а часъ спустя, бурлаки кѣмъ-то были уже увѣдомлены объ этомъ происшествіи.
Бурлаки, зная по опыту, что Горбатовъ навѣрное выполнитъ свои угрозы, отправились для дальнѣйшаго совѣщанія въ гуляевскую корчму. Корчма эта, съ согнившей крышей и безъ всякихъ пристроекъ, стояла среди глухой степи, на границѣ чуприновскаго владѣнія.
Корчмарь Гершко, въ шлепанцахъ, въ грязномъ халатѣ и въ потертой и засаленной бархатной ермолкѣ вышелъ встрѣчать дорогихъ гостей своихъ.
Долго длилось совѣщаніе бурлаковъ съ бурлацкимъ батькамъ. Наконецъ, они рѣшились отправиться съ разсвѣтомъ въ очаковскія степи, или-же въ днѣпровскія плавни, гдѣ они легко могли бы скрыться на время въ камышахъ отъ дальнѣйшихъ преслѣдованій. Гершко посовѣтовалъ, пока минетъ опасность, тайно пробраться въ турецкія владѣнія. Опасность же предстояла бурлакамъ большая. По слухамъ, дошедшимъ до Гершки (а эти слухи были справедливы), мѣстная администрація, по ходатайству помѣщиковъ, рѣшилась выслать противъ бурлаковъ около шести сотенъ козаковъ.
-- Пущай гонятъ насъ, проговорилъ угрюмо дядько Зозуля; а все-таки насъ не выживутъ: пока будутъ степи -- будутъ и бурлаки. Степи наши.
Однакожъ, не смотря на ихъ твердую вѣру, что степи -- бурлацкая собственность, около сорока душъ, включая въ то число женщинъ и дѣтей, рѣшились отправиться моремъ въ Турцію. Началось прощаніе съ попойкой: горько оставлять бурлаку привольныя и родныя степи. Ужь начало яснѣть на востокѣ, когда изъ Чуприновки прибѣжалъ бѣглый крестьянинъ. Онъ объявилъ бурлакамъ, задыхающимся отъ скорой ходьбы голосомъ, что черезъ нѣсколько часовъ пріѣдетъ въ Чуприновку приставъ съ сотнею казаковъ.