Помѣщикъ Дмитрій Ивановичъ усѣлся на крыльцѣ, и, завидя своего прикащика Ничипоренка, подозвалъ его къ себѣ. Ничипоренко, записной деревенскій щеголь, знавшій наизусть всего "Георга, англійскаго милорда" и "Трехъ Гишпанцевъ",-- получилъ свое первоначальное образованіе отъ Пугачева и былъ вѣрнѣйшимъ его отголоскомъ. Великій геній образуется при помощи другаго генія, не столько чрезъ усвоеніе, сколько чрезъ прикосновеніе: алмазъ полируется другимъ алмазомъ. Фигура Ничипоренка, со стянутой въ рюмочку таліей, съ вздернутымъ къ верху носомъ, изъ водъ котораго торчали жесткіе, какъ щетка, свѣтлорусые усы, и съ высоко на лбу зачесанными волосами -- очень походила на бубноваго валета или на франта, изображеннаго суздальскими артистами на лубочныхъ картинкахъ.
-- А что все благополучно? спросилъ Пугачевъ, выпрямляясь, пріосаниваясь и принимая позу грознаго повелителя.
-- Слава Богу, все-съ! отвѣчалъ Ничипоренко, застегивая свой синій казакинъ съ слѣдующею на стоячемъ воротникѣ золотою надписью: "Сукон. фабр. братье..." При послѣднихъ буквахъ воротникъ застегивался.
Послѣ нѣсколькихъ подобныхъ разспросовъ, Пугачевъ, отдавъ нужныя приказанія, отпустилъ прикащика Ничипоренка, а самъ облокотясь на перила крыльца, разсѣянно началъ всматриваться то въ облака, случайно принявшія видъ фигуры сослуживца его, Луки Лукича Ежикова, то въ огородъ, на которомъ, вмѣсто чучелы, онъ распялилъ на палкѣ свой старый вицъ-мундиръ; когда это надоѣло, онъ началъ внимательно вслушиваться въ неистовый крикъ воронъ и галокъ, кружившихся чуя приближеніе зимы, въ какомъ-то тревожномъ безспокойствѣ вокругъ высокихъ стройныхъ и отъ листьевъ полуобнаженныхъ тополей; наконецъ, взоръ его остановился на усыпанныхъ бѣлымъ пескомъ дорожкахъ, на которыхъ, съ фотографическою точностью, были отпечатаны куриные слѣды.
-- Вишь, подлыя! проворчалъ снова Пугачевъ; было такъ чистенько, гладенько, а теперь царапины поди какія: точь-точь, почеркъ нашего пристава.
Въ аллеѣ поднялась пыль и, постепенно увеличиваясь, быстро приближаясь къ дому; зазвенѣлъ колокольчикъ. На просторный, мощеный дворъ въѣхалъ, со стукомъ прыгая по булыжникамъ и промоинамъ,-- тряскій почтовый шарабанъ. Миновавъ подъѣздъ, онъ остановился у дверей господской кухни.
-- Стой, куда заѣхалъ, мужичина: промычала басомъ, кряхтя, пыхтя и подскакивая на чемоданѣ -- бочкообразная фигура пристава. Онъ съ трудомъ началъ вылѣзать изъ шарабана, упираясь на ловко и услужливо подставленное плечо соскочившаго письмоводителя, въ венгеркѣ самаго лихого покроя и въ красномъ галстучкѣ.
-- Легокъ на поминѣ! пробормоталъ, завидя пристава, Пугачевъ, и, скроивъ привѣтливую улыбочку, встрѣтилъ его съ распростертыми объятіями.
-- А вотъ и я къ вамъ, Дмитрій Ивановичъ, т. е. за вами, прокричалъ приставъ, Антонъ Архипичъ Онучкинъ, обнимая Пугачева и щекоча его коротенькой трубочкой въ бокъ.
-- Какъ за мной? спросилъ съ удивленіемъ, почти робко, Пугачевъ.