-- Я такъ: описываю, извольте видѣть, имѣніе вашего сосѣда, Николая Павловича Глухова, и самъ-же привезъ вамъ повѣстку, чтобы вы пожаловали на оцѣнку. Прошу росписаться въ полученіи.... Приставъ соблюдалъ во всемъ строгую формальность.
-- Васька! чернильницу и перо, приказала, Пугачевъ,
-- Сейча-асъ! раздался лѣнивый голосъ Васьки. Выбѣгая изъ кухни, онъ не упустилъ случая, бросить камнемъ въ мимо его бѣжавшую собаку. Боже, просто наказаніе господне, да и только.... гдѣ-же та смерть? добавилъ онъ со вздохомъ, лѣниво отыскивая и принося чернильницу Пугачеву.
Пугачевъ опустилъ дрожащею рукою перо въ чернильницу и началъ подписываться; но тяжелая капля чернилъ, нависшая на кончикѣ пера -- упала на бумагу.
-- Э-хъ, простоналъ съ досадой Пугачевъ, осторожно слизывая пятно. Васька! скажи барышнѣ, чтобы она перестала играть, да чтобы и въ кухнѣ было потише: я подписуюсь.
И Пугачевъ, приступая къ этому, важному для него, акту, съ достоинствомъ подписалъ какими-то іероглифами свое имя и фамилію, разрѣзавъ стальнымъ перомъ бумагу. Приставъ-же, усѣвшись на скамьѣ, съ напряженнымъ вниманіемъ принялся вслушиваться въ мѣрную стукотню повара на кухнѣ: лицо его просіяло, и въ этотъ моментъ онъ ощущалъ что-то подобное тому чувству, какое долженъ былъ испытать Колумбъ, при открытіи новаго міра за океаномъ. Онучкинъ догадался, что къ завтраку готовятъ бифштексъ.
-- Фу-у, усталъ, какъ этакая, знаете некормленная, загнанная лошадь,-- проговорилъ тяжело взыхая приставъ. Представьте себѣ, что на мои повѣстки не явилась ни одна душа: кто отписался больнымъ, кто въ отлучкѣ, и т. п. уклоненія.... Ну, а обойти законъ, доложу вамъ, я не позволю никому: натура моя требуетъ -- преслѣдовать подобныхъ людей, не давать никому потачки, а главное -- искоренять въ людяхъ о ту врожденную ненависть къ намъ, къ полицейской власти. Вотъ положимъ хоть и крестьяне: приказанія своего брата, головы или старосты, выполняютъ безъ всякихъ, знаете, разныхъ уклоненій; мои-же -- нехотя, будто мнѣ изъ угожденія.... На этомъ основаніи, я, извольте видѣть, и разъѣзжаю самъ, лично, чтобы удостовѣриться: правильны-ли ихъ показанія? Ну, и начинаю съ помѣщика Ручкина. Пріѣзжаю,-- и что-же? Вмѣсто больнаго на кровати, застаю его на току здоровехонькимъ. А позвольте васъ спросить, обращаюсь я этакъ къ нему, отчего вы не явились на оцѣнку? Что-же вы думаете, онъ мнѣ на это, а?... А вотъ что: "я, говоритъ, не могу равнодушно видѣть, какъ оцѣниваютъ имѣніе моего собрата,-- тѣмъ болѣе, когда я знаю, навѣрное знаю, какъ подло, низко поступили съ нимъ его кредиторы -- это первая причина. Вторая та, что вы, гг. пристава, слишкомъ неделикатно ведете себя при оцѣнкахъ, при этомъ, самомъ по себѣ уже непріятномъ, актѣ. Совѣтую вамъ обратиться къ Пугачеву; онъ навѣрное явится и безъ приглашенія: это его поприще".
-- Мальчишка дрянной! Куда люди, туда и онъ.... Что за проклятый вѣкъ, проговорилъ Пугачевъ, съ презрѣніемъ махнувъ рукою.
-- А вотъ я доложу губернатору -- оштрафуетъ, ей-ей оштрафуетъ! произнесъ съ важностію приставъ, изподлобья глядя на Пугачева и принимая оффиціальную позу, онъ сдвинулъ сурово брови, съ достоинствомъ оттопырилъ нижнюю губу, заложилъ за спину руки и -- разставивъ ноги -- то приподымался на цыпочки, то опускался на пятки.
Пугачевъ вглянулъ на Онучкина и улыбнулся: ему очень хотѣлось отомстить приставу за переданное замѣчаніе помѣщика Ручкина.