-- Говоритъ нездоровится: нутро болитъ.... животикъ простудили.
-- Хорошо: ступай.
Слуга вышелъ.
-- Обожрался ска-атина, проговорилъ съ досадой князь Алексѣй.-- Вишь, борррода, еще и церемонится!... Нутро болитъ, животикъ простудили, ха, ха, ха....
Общимъ семейнымъ совѣтомъ было рѣшено отложить сватовство до слѣдующаго праздника. Съ этого дня молодой князь началъ почти ежедневно извѣщать Спатарева, наряжаясь à la mouschik.
Былъ праздничный день. Въ большой съ дубовымъ поломъ комнатѣ, увѣшанной богато-изукрашенными, въ золотыхъ и серебрянныхъ ризахъ, обравами, передъ которыми теплились лампадки, было чисто и опрятно, но до того накурено ладономъ, что всѣ предметы исчезали какъ въ синеватомъ туманѣ. За пузатымъ, шипящимъ самоваромъ, походившемъ очень на толстаго купца, сидѣлъ купецъ-землевладѣлецъ Ѳедосѣй Терентьевичъ Спатаревъ, вѣрная копія пузатаго самовара, и самодовольно поглаживалъ свою сѣдую клинистую бородку: онъ баловалъ себя маленечко чайкомъ. Слушая разсѣянно разсказъ странника-юродиваго, брата Ефрема, по временамъ тяжело вздыхалъ и охалъ о суетѣ міра сего. Братъ Ефремъ былъ въ костюмѣ нашего праотца Адама, прикрытый однимъ лишь балахономъ, доходившемъ до самыхъ пятокъ. На груди его висѣлъ огромный деревянный образъ, а на шеѣ около тридцати образковъ разныхъ величинъ.
-- Не ѣвши и не пивши десять дней, продолжалъ странникъ, король, отцы мои, и возропталъ на Господа Бога....
-- Возропталъ?... Значитъ, не въ моготу было?
-- Возропталъ, грѣшный!... А на преподобнаго отца низошло откровеніе господне: снились ему шестикрылые серафимы и херувимы, видѣлись ему, отцы мои, старцы съ божественными ликами.... Лукавый-же и вся адская сволочь не дремали, а чинили преподобному отцу разныя пакости, каверзы, тоскали его за власы по келіи, подсылали къ нему нагихъ, нечестивыхъ женъ....
-- Охо, хо, хо -- Господи? простоналъ Спатаревъ:-- за грѣхи міра сего наказуешь насъ, грѣшныхъ.... Братъ Ефремъ -- стаканчикъ, ась?