Тихо и скромно, на ципочкахъ, вошелъ онъ въ переднюю городничаго, и при видѣ слуги его, произнесъ неровнымъ, робкимъ голосомъ, прикрывши рукою ротъ: "наилюбезнѣйшій... прошу доложить... Травкинъ, чиновникъ, Максимъ Корнѣевичъ"...
Слуга доложилъ.
Входя въ кабинетъ, Травкинъ опять невольно подумалъ: "ну что, если шавка успѣла освободиться изъ подъ ареста и вдругъ ворвется въ кабинетъ?..." Дверь растворилась: величаво взошелъ городничій, а вслѣдъ за нимъ -- кто опишетъ ужасъ Травкина -- вбѣжала шавка. Городничій грозно взглянулъ на Травкина, у котораго уже начали подкашиваться ноги. Шавка бросилась съ лаемъ къ нему. Нѣсколько секундъ стоялъ Травкинъ въ какъ-то одеревѣненіи; въ глазахъ его начало темнѣть... онъ бросился на шавку, стараясь споймать ее, что ему, при всемъ его стараніи, никакъ не удавалось. Въ эту минуту незлобный Травкинъ готовъ былъ задавить собаченку и провалиться вмѣстѣ съ нею на мѣстѣ.
-- Что вамъ нужно!.. оставьте собачонку прорычалъ городничій.
Но Максимъ Корнѣевичъ продолжалъ все еще бѣжать по кабинету за собаченкой, залѣзая по временамъ подъ диванъ или кресло.
-- Оставь наконецъ собаку въ покоѣ! Ты пьянъ или съ ума сошелъ? закричалъ на него городничій.
Въ это время шавка вскочила на диванъ. Схвативъ и сильно стиснувъ ее обѣими руками, Травкинъ со всего размаху выбросилъ ее чрезъ окно, на улицу. Потъ лился градомъ по его блѣдному лицу. Раздался, звонокъ -- и черезъ минуту въ комнату вошли дневальный и слуга.
-- Вывести вонъ этого сумасшедшаго, нигилиста! раздался повелительный голосъ городничаго.
-- Наилюбезнѣйшій, высокопочтеннѣйшій... бормоталъ растерявшійся Травкинъ.
Чрезъ нѣсколько секундъ. Максимъ Корнѣевичъ очутился на улицѣ. У воротъ стоялъ его злѣйшій врагъ, столоначальникъ Зубковъ, и съ мрачнымъ наслажденіемъ глядѣлъ на эту сцену. Травкинъ опрометью побѣжалъ домой, отперъ комнату, растворилъ ставни и взглянулъ въ уголъ комнаты: передъ нимъ, на старой подушкѣ, тихо и мирно почивала шавка.