-- Трудно ей больно. Все лежит да стонет. А то криком учнет, все в голос да в голос. Как голову-то поднимет, расшибет ее всю, обомрет, инда побелеет, как снег белая станет. А груди-то, этто, разнесло все. Ужасти глядеть.
-- Коли не может прийти, так привози, -- сказал доктор и повернулся, чтоб уйти.
-- Эх, касатик, -- лошадки-то у нас нету-ти.
Старуха замигала глазами и горестно закачала головой. Что-то такое шевельнулось в душе доктора, что-то похожее на сострадание. Он остановился на секунду.
-- Кормилец! -- вдруг повалилась в ноги старуха и взвыла голосом. -- Не оставь нас. Одна ведь дочушка-то у меня. Помрет, кто глаза мне закроет.
-- Пустяки, старуха, -- мягче сказал доктор, -- от грудницы не помрет.
-- Батюшка, родименький, ты бы дошел до нас, тут вот, в слободе солдатской живем. Улички три пройтить. Богу за тебя всю жисть станем молить.
Доктор нахмурился. Рак нужно вырезать, потом непременно к исправнику зайти, потому что у него дочка больна и он вчера в клубе настоятельно просил зайти сегодня. Не успеешь к старухе сходить. Да к тому же дочь-то ее в самом деле не умрет от грудницы, а нарыв прорезать всегда можно; да, может быть, он еще и не созрел.
-- Нет, вот что, -- сказал он старухе, -- уж лучше лошадку достань да привези ее завтра. Мы здесь и прорежем.
А на дому я не могу прорезать, инструментов нет, -- обрадовался он, вспомнив, что забыл на комоде, -- да и без фельдшера я не могу. Так привози завтра.